За роштелями

11.09.2013 20:27

Борьо не вагал ся. Лемшто учитель заперл за собов двери, потягнул мня за рукав и пошептал:

– Идеме. Не будь страхопуд! Увидиш, як буде весело.

Не йшло ся ми. Мати ми наказовала, жебы-м зо школы понаглял просто домов понапавати пацята, насѣчи качатам и жебы-м до вечера выполол дудву у загородѣ. За тым: начистити кромпель, роскласти з гычками огень у шпорѣ, же як з отцем приспѣют з поля, жебы лем на горячу масть вергла нарезаны кром­пли и так наскоро, з моев помочов порихтовала вечерю. Вшытко тото мал ем у головѣ, коли ми Борьо на остатной годинѣ землепису приказовал о смачных терках. А такы теркы сут, кельо лем хочеш, перед сельскым урядом.

На едном боку обязаности подля материных слов, на другом Борево „не будь страхопуд". Што робити? Сповнити материн росказ и остати страхопудом у Боревых очох? Знае ся, же преважили Боревы слова.

– Не бой ся. Жандаре уже у такый час сидят у корчмѣ. Не увидят нас. А смачнѣйшы теркы не найдеш у цѣлом готарѣ. Гайда, увидиш!

Наистѣ, на дорозѣ перед валалскым урядом не было никого. Хоть сонце высоко подскочило, окрем школяри, што ся з галайком вертали зо школы домов, на улици было мало прохожых. Ищи ся возы не зачали вертати з поля, нѣт ани бициглей, ани жандари. Мир и зáтих. Як кебы ся цѣлый валал переселил до поля.

– Борьо, пак такы исты теркы сут и при млинѣ на конци валала, – гварю я пайташови.

– А тобѣ едно: обрывати теркы перед валалскым урядом и на окраинѣ перед млином?

Правда, не едно тото. Але не йшло ми до головы, чом то мусай робити так крадком. Ни, кедь дашто выросло на улици, пак то ачей насаженое про вшыткых. Нѣт, то не крадеж. Окреме зато, же мы то робиме завидка и посеред самого валала. А што валалское, то и нашое, як гварил Борьо.

– Я тя притримам, а ты, Петре, вычмовхай горѣ, налам конарикы и меч ми их долов. Я их позберам на громадку, а пак ся подѣлиме наполы. Ищи устигнеш и понапавати. Кедь дакто подозривый надыйде, я засвищу. Гайда, скоро.

Не была проблема вычмовхати на росохы розконареного терняка, не было ани проблемы наламати крегкы конарикы и наметати их долов Бореви. Проблема настала, як Борьо засвистал. Хоть якый ем был швыткый лѣзець, кой ем зоскочил, нашол ем ся у хваткых бохтаревых руках.

– Ага, влапил есь ся, крадошу, влапил. Значит, то ты тот, што ми каждый день насмѣтит перед валалскым урядом, га?!

Обзирнул ем ся. Боря уже не было. Скапал. Але, видко было нараз: з тых рук ся я выторгнути не годен.

– Бачи, я хотѣл лем на гербарий одломити даколько конариков.

– Не знам я ти, братку, што то гербарий. Я знам, што то мѣтла. Каждый божый вечер за тобов зазберую конарикы и замѣтам обскубаное листя. Научу я тя моресы, кедь то не знал зробити твой отець!

Боря не было. Не было свѣдка перед котрым бы-м могл присягнути, же не я тот, што обскубуе листя каждый день, же мня наистѣ нагварили, и же ми то первый раз, же ем вычмовхал на терняк ту, перед валалскым урядом. Не было коли ани роздумовати о правдѣ, подля котрой бы я мал право на едну часточку тых истых терок, што сут валалскы. Горенькы ми были вецей, як ем то могл чекати, бо мня тот бачи все силнѣйше стискал за выкручену руку. Слызы ся сами зачали просити на очи.

– Теперь флынькаш! А не флынькал есь на терняку! Чекай, мам я клѣтку на такых шкодников. Замѣщу я тя на беспечное мѣсто.

И замѣстил мня. Затягнул мня до двора валалского уряду и друлил за едны грубы желѣзны двери. Обы ся вырвати, не было ани нагоды, ани моци. Тот истый бачи был, очевидно, звыкнутый на таку роботу. Од него ся вырвати не мож было. Желѣзны двери з малым облачком, на котром желѣзны роштелѣ, высоко на мурѣ ищи еден кус векшый облачок з кус векшыма роштелями и даколько голых дощок, положеных на низкы деревляны цапкы. Арешт – пронизала мня думка через вшыткы жылы. То арешт. Я запертый. Я арештант.

– Бачи, пустьте мня! Пустьте мня, я мушу йти домов понапавати пацята, бо нашы на полю. И вечерю мушу рихтовати. Пустьте мня!

У сосѣдных сѣнях смѣх. Вижу, хлопы ся смѣют моему доволованю, и то з великым задо­воль­ст­вом.

– Зостанеш ты ту за тыждень. За вшыткы теркы и за вшыткы грызачкы. Тыждень будеш без воды и без ѣденя, а за вечерю ся не старай. Я ти ю пририхтам з пендриком.

Облачок лупнул. Знова задоволеный смѣх у сѣнях.

Тыждень за грызачкы? За якы грызачкы? За чии? Тадь мы ани дынник не маме. Ниякы грызачкы я не порѣзал! Што то значит? Кричу на вшыток гагор у сторону двери:

– Ниякы ем грызачкы не рѣзал! Ани людскы, ани нашы. Ми ани не маме дынник! Пустьте мня!

У сѣнях голосно. Голосы ся мѣшают и переходят у задравчивый смѣх. Очевидно, же тоты, у сѣнях, добрѣ ся забавляют, розганяют нуду. Вижу, не вартат ся докликовати помочи. Што робити? Прихожу цѣлком ку дверям, операм ухо на них.

– Не мае дынник дома! Пувдруга выгварькы. Тадь зато го и не мае, же другы садят по полю, а он прийде на готовое.

– Трафил он до клѣткы. Тыждень ем на него вартовал, а все ми якось ся вымкнул. Не устигал ем за ним замѣтати.

– Знам го. И отець му такый. Людям из хлѣва вночи конѣ повыводил. Знал по салашох свинѣ зо свинарни повыганяти поночи...

Така лопотня ми деська у глубинѣ цѣлком запалила кров, и зачал ем бити  пястями по дверях, кельо ем мал моци:

– Не правда, не правда! Мой отець не крадош. Не правда! Пустьте мня! Пустьте мня вонка!

Смѣх у сѣнях.

– Мае добры уха!

– Правда очи коле!

Правда? У чом ту правда? Борьо мня высадил на дерево, а сам скапал. Пацята зостанут ненапоены, дудва невыполота, кромпли ненарѣзаны, корова непущена. Де ту правда?

Кричу и дале на цѣлу гортанку, кельо мам моци:

– Не виноватый ем! Пустьте мня, бачи, не виноватый ем! Никто ся не озыват. Мертва тихость. Чути лем гев-там крочаи по цеглованом дворѣ. Значит, и стражника ми поклали? Я наистѣ правый арештант.

Нѣгде ся дѣти. Сѣсти на дощкы и чекати. Качатам не насѣчено, зимной воды не е кому насыпати до валовов, гной не одметаный у хлѣвѣ, а Борьо утѣкл. Зведл мня и утѣкл. Кто теперь указал ся страхопуд? Сосѣдов дѣдо Габор ми раз приказовал, як то у арешту. Тото ту цѣлком иншак вызират. Де тота велика сокыра, што з нев головы рубают? Де тоты великы клѣщи, што з нима персты одрывают, де тото колесо, што на нем чоловека натягуют, де шыбень? Нич то дѣдо не знат. Арешт – то голы дощкы и роштелѣ на облачку. Росповѣм му я, што то арешт. Лем коли? О тыждень?

Думкы ся роят. Оббѣгуют една другу. Коли то мой отець крал кони людем из хлѣва, кедь окрем Шаргы, котру спрягат зо сосѣдовым Гидраном, не зазубе­лал ани едного коня. Што то за бесѣда? И кедь он тоты кони краде, чом же е не у арешту, але ходит на поле робити свою роботу? А я, ни, про едны ищи ани не дозрѣты теркы, мушу сидѣти тыждень у арешту! Де ту правда?!

Сонце, видит ся, все вецей сѣдат, бо у арешту все густѣйша тмота. Кто теперь Милку завяже ку яслям?

Никто не приходит. У брюху курчит, голодный ем. Ей, кебы-м мал хоть лем тоты кромпли! Ачей лем дакто прийде. Гварил полицай, же на вечерю достану пендрик. Вѣрю, же неодовга войде з ним уднука ку арештантови.

И наистѣ, нараз бесѣда и крочаи. Двери ся нагло отворяют. Днука входит полицай и ищи еден баюсатый чоловѣк у калапѣ. Тот у калапѣ мня добрѣ ошацовал.

– Як ся кличеш?

– Петро, – гварю я.

– Гм, Петро? – проморконѣл тот баюсатый у калапѣ. – А ци любиш ты, Петре, грызачкы?

– Люблю.

– А часто их ѣш?

– Коли мати купит на пяцу, бо ми дынник не маме.

Ищи раз мня добрѣ ошацовал, а пак ся обернул ку полицаеви:

– То не он. Антот мае волосы бѣлы, як паческы. И хоть лем на голову е высшый од сего.

Полицай ся нахмурил. Очевидно, глубоко роздумовал о том, же и на сесь раз не заарештовал справну особу.

– А як ся кличе тот, што з тобов обберал теркы и утѣкл, як мня збачил? - звѣдат ся полицай.

Было ми нараз ясно. Гледают Боря. Он дагде порѣзал дынник, и были на салашу за чоловѣком, жебы пришол спознати улапеного шкодника.

– Но, гварь, як ся кличе тот твой пайташ, што з тобов ламал теркы!

– Сам ем ламал!

Розѣдено мня хватил за ухо и вытягл зо затменой мѣстности аж на двор.

– Гайда, бѣж домов! А ищи раз кедь тя улаплю на конарях, та ти и ногы поламлю! И повѣж тому, што есь з ним не ламал теркы, же го я ищи найду! Бѣж!

Ищи як ем бѣгл. Не збал ем и ногы поламати, так ем бѣгл домов у вечерном змерьку...

Нашых ищи не было з поля. Але: Милка привязана при яслях, качатам насѣчено, пацята полѣгали понапаваны, гной одметаный, гумно позамѣтаное... Не вѣрил ем своим очом.

– Гайда, гайда, чисть кромпли и запали в пецу! – зачул ем голос, котрый доходил споза сосѣдового плота. – А менѣ спечи даякы банькы, кедь хочеш, жебы-м тя и другый раз супловал. А о том, кельо есь дал голов, пак ми выповѣдаш завтра. Гайда!

– Не буду вам повѣдати о голах. Выповѣдам вам о том, як вызират арешт!

Дѣдо Габор притискнул на голову калап, закрутил довгый баюс и выркнул:

– Сморкош! Он менѣ буде приказовати, што то арешт. Качатам не мат коли насѣчи, а до арешту ся розумѣе. Гайда, гайда, спомянеш ты ищи дѣда Габра!

И споминал ем. Не раз. И тогды, кой ем не устигл кромпли порихтовати на вечерю. Бо не было коли. Отець уже свистал, обы-м отворил капуру. И ищи вельо и вельо раз, кой ем роздумовал о людях, позапераных у правых арештах, и о честных товаришах.

Жерело:  Конєц швета, приповедки о дзецинстве, 1980. и 1989.