Циганскый фраир*

06.12.2013 17:09

Тяжкый жывот Русинов, описуе и тритомный роман Василя Петровая Русины (1993–94), котрый своим обсягом захоплюе часовый период од конця 19. сто­роча до сконченя Другой свѣтовой войны в 1945 роцѣ. Роман описуе не лем историчны факты, но е то и родинна сага. Социално-психологичный роман е поглядом до жывота родины Кермешовых. Образ жывота родины е символом цѣлкового господарского живота на селѣ в лаборском регионѣ в меживойновых часах.

Алена Блыхова

Его главным твором е роман Русины… ачей з накладом 250000 кусов найвекша в истории литературна публикация русинського автора.

Пол Роберт Магочи

-----
*) вырывок з романа Русины

 

Николай барз ся понаглял запрячи до парадного воза руду трирочну пару, не послухавши Павла, котрый налѣгал спаровати Враного зо сивов кобылов Бес­тиев. Николай тѣшил ся тым, же за кочиша буде он правѣ днеська, зато надѣвал на головы танцюючых кони цѣлком новы хомуты, попаражены блищачыма, як огень, бляхованями, новы высвѣтлены серсамы, барз а барз парадны узды.

Первов на порозѣ зъявила ся мати з червеныма од слыз очима. За нев вывалила ся зо сѣней Марька, цѣлком страчена зо вшыткого того. Вышли Павел з Михалом. А уж потом они, Штефан з Андрѣем, облечены до еднакых темносивых своих свадьбяных анцугов. Николай первый раз видѣл братов так облеченыма въедно.

Андрѣй фурт ся озирал, и Николай здогадал ся, же чом, – вызирал Кристину, котра чомсь – лем про дѣтину – ся стримовала.

Штефан уж обнимал заламуючу рукы матѣрь, коли зоз сѣней донес ся дѣтскый плач, и на порозѣ зъявила ся Кристина з рочнов Ганичков на руках. Андрѣй такой стал их обнимати.

– Тадь збаламученый Коцур в таком анцугу з Америкы ся не вернул, в якых вы идете до ней, – нарѣкала Юстина, висячи на Штефановой шии.

Марька не знала, з якого боку мат ся подступити ку едному або другому братови, жебы тоты хоть на хвилю спозоровали ей.

Михал первым подышол до коча, по газдовскы попозирал на застоявшых ся кони, поляпкал их по выгнутых шиях, зажадал лѣци. Николай претварял ся, же го не чул.

– Но-о?! – хмураво саркнул на него Михал.

– Брать, чекай… Доволь ми их одвезти, – росчуленым, скоро плачучым голосом стал го благати Николай, але Михал не был бы старшым братом, як бы не выторгнул з рук молодшого лѣци, як бы не злетѣл на передок и по бетярскы уж на кочи не заставил ся коло порогу.

Павел шмарил под передне сидѣня куфер и сѣл коло кочиша.

А Юстина хапала руками своих старшых, якось по псячы зазирала им до оч, – щи ся на дашто сподѣвала, глядала тоту соломку, за котру ся хаплют, коли ся топлят. Трясли ся ей гамбы, она фурт штось шептала – ци то молитву, ци послѣдне свое им материнске благословѣня. Коли уж Штефан з Андрѣем сѣли до коча, Юстина зайойкала:

– Зостаньте, сынове мои!… Штефане, сыну мой дорогый! Андрѣйку, кровце моя, послухай лем адтот раз матѣрь… Спомянете мое тото послѣдне слово… не раз спомянете…

Заверещала ай Маричка.

– Отворяй капуру, што ся позираш! – саркнул на Николая Павел, выхопивши з Михаловых рук лѣци.

– Ойте-ле почекайте кус, жебы ай он, жебы вшыткы сьме ся звезли до Лаборця… въедно… як ся патрит… по братскы! – хопил Андрѣй зозаду за плече Павла.

– Не мат там што робити! – огрызнул ся тот и дал порозумѣти, же з адтой минуты дома за старшого уж он.

– Та и сѣсти не е де, –подтримал то Михал.

Павел стягнул на ся лѣци, стримуючи кони, росказал Николаеви:

– Вымечеш гной, вычистиш вшытко в стайни, постелиш! Не забудь выпустити гноевку, бо тя панна Мария скаре.

Николай подбѣг розлучити ся з братами. Обадвоме обяли го, поцѣловали. Кони торгли коч з мѣста – Николай только што застиг одскочити до боку. А Михал не стримал ся и, задерши горѣ ногы, упал на Штефана. Коч, як куля, вылетѣл на градску драгу и, чеберчачи новыма колесами, полетѣл, як вѣтор, долов. Николай выбѣг за ворота. Обадвоме Штефан и Андрѣй – озиравчи ся, штось кричали му, але нич не было чути, бо барз гырмотѣли ошинены желѣзивом колеса.

А старшы братове кричали, же куплят му в Лаборци боканчи. Обадвоме аж теперь спозоровали, же он лем еден зоз цѣлой родины ходит в бочкорах.

Коча уж не было видко, коли з нижного конця валалу ктось барз наголос заверещал. Николай скамянѣл на мѣстѣ. Ктось скричал щи раз – Николай прислухал ся. Вызирало, же коч заставил ся.

А кричала Ганя Кутачова, невѣста Феця Кутача, невелике таке бабча, про котре Павел и заставил коч. Ей щи не было ани тридцять, але вызирала она по десятех въедно з Йожком Кутачом прожитых роках на вшыткы штыридцять пять. Барз уж он ей трепал. Дость было хлопови выпити децо або двѣ паленкы, и Йожко – так то выпадало – тратил розум цѣлком, видѣло ся, же забие и жену, и дѣти, не раз хлопы выбивали му топор з рук в послѣдну хвилю. Чудовали ся люде, што то з хлопом ся робит, никто зо вшыткой родины не мог повѣсти, кто ци што тому причина, бо никто иншый – ани отець, ани дѣдо, прадѣдо за вшыток свой живот ани не попахали погарча, жены не лем важили си, але и хранили.

– Думала ем… фу-у!… же уж не добѣгну… – ледва выповѣла Ганя, хапавчи ся обома руками за груди, якбы в пястях было плюцне спасѣня. – Ту дашто… мам… про свого… сомара… барз прошу… передайте му… пару слов… так наскоро… написала ем му… Будьте такый добрый… барз вас прошу… Йожко зрадуе ся, бо як бы ся не зрадовал… Якый был, такый был, але за дѣтми ся аж тряс. Най ся за них не боит… Щи му повѣчте, же маме ся добрѣ… хвала богу. Свекор помагат нам вшыткым лем чим може… Адрес на копертцѣ… ту е…

Она не могла похопити, же в Америцѣ мож не стрѣтити ся з ей мужом.

Штефан з Андрѣем присягали ей, же письмо Йожкови передадут до властных рук.

***

Юстина щи довго стояла за капурков, позиравчи ся на драгу, по котрой одышли ей сынове. Николай рушив ей за локоть:

– Пойдьме, мамо.

Она небарз радо, але послухала го. Зо саду донесло ся верещаня Маричкы:

– Як ты си можеш доволити ту ходити?! Ма-а-амо, фарагонка бандуркы сталабала!

Грявчаня сестры заглушило ошалѣле бреханя. Николай пустил ся до саду попозирати, чом так сестра кричит. Кудлатый и схуднутый пес насѣдал на перестрашену до смерти дѣвку – Циганку – намѣреный росторгати на ней роскошный фиаловый кабат. Циганка одмаховала ся од него серпом, раз за разом выскаковала на величезну зеленицю з травов, што попелево-жовтым грунком звышовала ся на самом краю бандурчаной парцелы. Миловидне лице цѣлком молоденькой чорнявкы выражало великый ужас: агатово-чорны очи молили забрати озвѣрѣлого пса.

– Не смѣеш, Шаркань! – Николай хопил пса за поторганый ланцок, одтягнул го до буды.

Перед двома тыжднями Шаркань просто щез зоз двору. Пес не знес поби­тя од Павла, котрый трепал го немилосердно. А ту цѣлком нечекано обявил ся.

Циганка сидѣла на зайдѣ и позирала ся на пороздераны до кровли высше запясток рукы. На ней была ясножовта блузка, котра туго облягала ей стройну поставу. Довга чорна коса, перешмарена через груди, чорнѣла блиском воронего крыла.

– Маш си, дѣвче, серенчу, же тя не покусал.

– Йой, та де! – дость смѣло призрѣла ся му до оч Циганка и такой почервенѣла. – Не такы пробовали, а я щи фурт жива! – Она скочила на ногы з явным намѣрѣнем двигнути зайду на плечи, але ей не стачило сил ани од земли тоту терьху одорвати.

Позиравчи на тото вшытко, Николай признал ся:

– Ту доброму хлопови е што поднимати, де уж тобѣ!

Циганочка одповѣла му несмѣлым усмѣвом. На личках зъявили ся двѣ ямкы.

– Де есь жала?

– По терню. Там не трава, а роскош.

– Нашто ти по терню, коли травы е всягды, боже мой, только! – чудовал ся Николай, хопивши до рук аж барз моцно стягнуты концѣ зайды.

– Циганам мож лем по терню. – Усмѣв такой щез з лиця чорнявкы, стратили ся ай ямочкы з личок.

Николай напял ся и двиг зайду на плечи.

– Не треба! Прошу вас… не треба! – зайойкала Циганочка. – Охабте, бо будете мати про ня бѣду!

Але Николай уж ишол ку капурѣ, што вела до двору. Циганочка за ним, забѣгавчи то з едного, то з другого боку, благавчи, просячи:

– Охабте… прошу вас… не треба, бо… йой, йой! Ойте-ле…

Николай, посмѣвавчи ся, позвѣдовал ся:

– Де бываш?

– Де и вшыткы Цигане – за водов, в циганской осадѣ.

– Але де? Чия есь?

– Циякова.

– Меланка?!

– Гей. Одкы ня знате?

– Та як же я тя не познам! Мы з Янком, братом твоим, добры камаратя. Он ми фурт хвалил ся: мам сестру, призриш ся на ню, а уж ти то стачит.

Циганочка засмѣяла ся дробным переливным смѣхом.

– Выдумали сьте то? Признайте ся…

– Я му не вѣрил, – гварил дале Николай, намагавчи ся призрѣти ся спод зайды Циганцѣ до оч. – Про кого траву носиш?

– Про козу. На зиму. Но, та уж охабте, пан Кермеш, дость сьте ми помогли… дякую.

Перед Николаевыма очима перебѣгли стройны тмавы ножкы з узенькыма пятами. Несподѣвано он до когось наразил. Зайда торгла ся му з рук и упала на землю. Перед ним стояла мати.

– Та то што, сыну мой? Што я вижу?

– Зайда.

– Чия?

– Ей. – Николай очима нашол Меланку, котра застыла коло самой капуры з притискнутым ку грудям серпом.

– Чия есь?

– Циякова. Меланка. – Одповѣл за дѣвчатко Николай.

– Та то одколи мой сын на фарагонов змагат ся?

– Я лем кус… помог. Таку зайду… на такы плечи?

– Та мои сынове за отроков у Циганов? – схопивши ся за голову, скричала Юстина.

Меланка з обескровеным зо страху личком намагала ся кам скорше отворити капуру и щезнути з оч. Юстина, як гусарь, пошла на ню.

– Бештие циганска! – шипѣла. – Та ты як могла потрафити до моей загороды? Берь свою зайду и згынь ми з оч! Бо тя анцикристы покарают!

Николай став межи нима.

– Нич планого ем вам не зробила – нашто так?

– Што-о?! «Нич планого?!» А трава одкы? Не з мого саду?

– Ганьбте ся, мамо.

– Што-о?! Я ся мам ганьбити?! Коло фарагонкы?

– Она такый исто чоловѣк, як и…

– …мы! Ты тото хотѣл ми повѣсти?

– Як и мы вшыткы. Не бой ся, дѣвче, идь за мнов. – Николай двиг на плечи зайду и пустив ся ку капурѣ. Юстина обома руками хопила ся зозаду.

– До стайни, буякам, але такой!

– Буякам я накошу, а тото не наше… Дѣвче, ой-ле, укаж им рукы. Укаж, не ганьб ся. Видите?

Юстина такой пустила го.

– Но, та… добрѣ. Добрѣ, сыну мой. Але си запамятай адтот день ай тоту годину. З адтой минуты я ти не мати, а ты ми не сын. Можеш идти такой за тыма двома на вшыткы штыри бокы.

Не одповѣл ани слова на то Николай, пошол понаглявчи ся за Меланков. Она почекала на него коло самой воды.

– Барз ти того требало? – покрутила головов.

– Не бой ся, идь допереду.

– Жебы щи-сь ся не звалил до воды. – Она упозорнила го, поднявши руку, и перва ступила на перешмарену на тамтот бок Лаборця гладеньку и ровну, як свѣчка, осику. З ничого нич засмѣяла ся, якбы хотѣла хотьлем кус своим смѣхом зогрѣти му душу.

– Не бой ся, дѣвче, не затоплю ся. Колько маш роков?

– На Русаля шѣстнадцять минуло. А ты?

– Восемнадцять… буде на Покровы.

Домик Цияковых – така исто колибка, лемже укрыта соломов, як ай вшыткы остатны в циганской осадѣ – выдѣлял ся свѣжо побѣленыма стѣнами и свѣжыма кычками стрѣхы. Николай не мог си представити, як у той колибѣ змѣщают ся пятнадцять людей. Меланка – найстарша дѣвка Цияка, але найстаршый из дѣтей – сын Янко, тогдышный, што ай Николай. Окрем адтых двоих щи десятеро, та щи отець з матѣрев и бабов, старов босорканев Зузков, питнов инжибабов.

Юрко Цияк збачил дѣвку, коли она переходила по лавцѣ через воду, але нияк не мог спознати, кто то иде з нев. Стоячи под стрѣшков ковални и курячи пипку, барз ся снажил дознати ся, кто влече ей зайду, але познал Николая лем тогды, коли тот шмарил на землю цѣлу копу травы.

– Кермеш? – великы очи Цияка, указовало ся, выскочат зо своих ямок.

– Дай, Боже, щастя, – здравил го нечеканый гость, утеравчи здушене чоло. – Та то мож такому дѣвчатиску такы горы на собѣ волочити? Ци вам цѣлком не жаль властной дѣвкы?

– Ого! «Дѣвчатко…» Дѣвчатком она была штырнадцять роков дозаду, а теперь уж, хвала богу, дѣвка на выданя. Но та кому – ци не мнѣ, нагодов – роскажеш ся адтым интересовати?

Меланка тов хвилев уж спущала ся з горы з повным вѣдром воды. Поставила го перед Николаем, стрѣлила очима до отця и з усмѣвом повѣла:

– Сполокай тварь.

Николай не нараз змог одвернути погляд од ей необычайно шумных гамб. Меланка заганьбила ся и стратила ся у колибѣ. Зъявила ся такой, подала Николаеви бляшане горня и не без образы повѣла:

– Ай напити ся з моих рук не хочеш? Такый есь гордый?

Николай такой едно за другым выпил три горнята воды.

– Любит ти ся?

– Чудо! Зоз студни?

– Правда.

– Братя одышли? – не вынимавчи пипку з уст, густым, сытым басом позвѣдовал ся Цияк.

– Одышли. – Николай тяжко вздыхнул.

Веце ани слова.

Николай скоса позирал ся на Меланку, переступал з ногы на ногу. Отцевскы очи стражили каждый погляд несподѣваного гостя, нацѣленый на дѣвку. По твари му блукал барз нѣжный усмѣв, змысел котрого могла вытлумачити лем Меланка: позираш ся на вшыткы очи, хоть дѣвча тото Циганка; но та уж лем попозирай ся, тото мы ти доволюеме. Глубоко западнута, аж синя, так выбрытвана тварь, чисте и высоке чоло и тонкый горбатый нос придавали чорнявой твари Цигана выраз позорности и невѣры.

Без его гусель не играла ся ани една свадьба у Вышной Водѣ. И не было на цѣлом готари лѣпшого коваля, щи едного, кто так не лем знав ся до кони, але и мог их провѣрити ай вылѣчити, як то мог зробити Юрий Цияк.

Жена его Чонка даколи у свои дѣвочы рочкы была найшумнѣйшов серед вшыткых Циганок и любила Юрия, як ани една друга Циганка свого мужа.

– Но, та як ся мате, пан Цияк? – позвѣдовал ся Николай, лем жебы дашто повѣсти. – Янко дома?

– Пошол принести дакого рождя, скоро мат прийти. Можеш почекати, якже маш час, он ся зрадуе. – Кажде слово Цигана, як одскок клепача од ковадла, – з присмаком.

– Шкода, не е коли. Даяк другый раз заскочу. Мушу идти. – Щи подяковал за воду и прудко пустил ся ку водѣ, покы не сховал ся в лозинках.

Цияк подышол ку дѣвцѣ, положил на ей плече жилаву а мозолясту руку. Ме­лан­ка затаила дыханя. Окружены довгыма павучайками очи такой посмутнѣли.

– Любит ти ся?

Дѣвка смѣло призрѣла ся отцеви до оч.

– Барз.

– Но, та вышмарь то з головы. Он – Кермеш, а ты – Циганка. А щи раз прийде, повѣч му, жебы дал ти покой.

Меланка так, жебы то не спозоровал отець, лыгнула слызы, котры – видит ся – такой ей залиют и пошла гет, жебы дагде, де ей никто не буде видѣти, дати им волю.

А Николай тым часом уж отворял капурку до свого двору. Драгу му загородила Марька.

– Циганскый фраир! Циганскый фраир! – стала скакати коло него на едной нозѣ.

Потом стала ся, але барз брыдко, выдразняти му. Николай пробовал обыйти ей, але она зась скочила перед ним:

– Йой, фраиру циганскый, даст ти Павел, як ся о том дознат!

Скачучи, Марька поховзла ся и простерла ся на травѣ. Николай не стримал смѣх.

– То мы щи увидиме, сестричко.

И пошол гет.

 

Жерело: Rusynȳ. Rusyn’ska obroda. Pr’ašov, 1994. 46–52.