Топанкы

06.09.2014 17:17

Иван Комлоший року 1942 окремов книжочков выдал едноактовку «В корчмѣ», но векша часть его творов розсыпана по периодичных выданях, и не е много шан­сов их даколи позберати. Предкладаное повѣданя, як зазначил автор, написано в его родном селѣ, Росвиговѣ (днесь часть Мукачова), а може, мае и авто­био­графичный характер. Текст порусинченый з русского оригинала. 

Днесь Манишин пробудил ся з необычайнов дяков до живота и фешацков весе­ло­стев. Убрал ся, умыл ся и, фалшиво высвистуючи мелодию романса, поплян­тал ся ку постели. Ту нагнул ся, но лем верхнов частев тѣла, обы не погматал в колѣнах ногавицѣ, котры вчера так старателно выбиглевал, шупнул руков под по­стель. Посовзавши серед новинок и купы зношеных штримфель, пару раз трафивши руков до бѣлого шерблика, вытяг изпод постели нову непомяцкану ладичку з топанками. Осмотрѣл ю зо всѣх сторон, намиловал ся нев и щи раз пе­ре­свѣдчил ся, же на ладичцѣ число 43 и не менше, усадил ся на одпочивал­ный столець, котрый му служил за фотел.

Натягши штримфлѣ, острожно поднял вѣчко и выбрал из ладичкы пару жолтых полтопанок. Поднес их ку носу, ку очом и, влапивши свѣжый запах обробеной ко­жи, засвѣтил ся у розкошу. Сонце, задѣвши голову на окно, облизовало то­пан­­кы, блистѣло на пысках и повѣдало Манишинови о топанках много, мно­го.

Ищи восени Манишин фурт думал, же час бы завести ся новыма топанками. То­ты, што носил як на каждый день, так и на недѣлю, сѣм-там поплатаны, зно­сили ся, блиск уже одступил ся перед темныма пятнами. Верхна часть им уже мѣстами и попукала ся. Найопаснѣйшы были двѣ дѣры на талпах, такы за­ве­ли­кы як пен­гова монета. Поцяпле даколи дождик – и в топанках мокро, невыла­год­но. Пришол час оддати топанкы в шустерню, поталповати. И тым способом даяк ся Манишин перезимовал… Настала ярь. Сонце, дождик, зась сонце… До топанок опят просякат вода. Ту припомянул собѣ Манишин, же он деська мае ста­ры, но щи не онь такы цуравы калошнѣ. Нашол их, обул и спокойно собѣ хо­дил дале, нароком шляпаючи по водѣ. Хотѣл был топанкы зась понести до шус­т­ра на талпованя, а туй як на бѣду надышла ярь. Спознал ся з Анночков. Вѣдь не буде ку ней фурт у калошнях ходити. Пошол ку шустру. Прибити новы талпы, флек прилѣпити. Но як ся дознал, же лем сами талпы будут коштовати 12 пен­ге, и то не найлѣпшы, коровлячы, ай из конской кожи, або гумовы, – принес топанкы назад домов. И без того ногы прѣют, а ту щи гумова талпа – мало буде и кило талку. И нашто давати за сами талпы толькы пѣнязи, кой за шѣстнадцять пенге мож купити файненькы топанкы, жолты, и число 43. Якраз на его ногу… Имил тай купил собѣ. З долгыма пысками, жолты. И 43. число. И ешто носи­ти…

Днесь первый раз бере их на ногы. Первый раз, бо обѣцял своей Аннѣ пойти з ней пополудне на прогулку, недалеко за варош. И якраз по случаю, же Мани­шин обул днесь новы топанкы, сонце од рана блискаючи сыпало свои лучѣ. Цѣлый тыждень ллял ся дождь, а днеська, коли он первый раз в новых топанках про­йде ся з Аннов, оно грѣло, як в Африцѣ, и на порох просушовало землю.

Обмацал файненьку мягку кожу, поклопкал зогнутым указоваком на чорну тал­пу и уважаючи обул ся. Якраз на ногу. Щи й мало векшы од истинной мѣры. Нога росте. Успокоено чмокнул языком и даколько раз прошол ся по избѣ.

– Добры. Не тискнут… И рипкают, – думал Манишин, не спущаючи очи з блискачых пысков.

По обѣдѣ, точно у три, он уже был под варошсков хыжов. Кус по часѣ пришла и Анна, и они пошли в лѣс, за варош. Манишин нароком стискал палцями то­пан­кы, обы чим май рипѣли. Но Анна тото нияк не стямляла. Манишину обид­но ся вчинило. Он нароком обул новы топанкы, а она не уважала.

– Яка файненька у вас сукня… – пролопотал Манишин и спустил очи.

Анна поникала на Манишина, но видячи, же е му даяк несвойо, повѣла:

– Мм… айно… Доброе полотно… За десять метер.

Пошли дале. Варошик зостал за плечима. Влекли ся по полевицѣ, маленько за­порошеной. Манишин ищи пару раз зробил пробу припутати увагу Анны на то­панкы, но нияк не мог успѣти. Ту нараз му пришла до головы думка… Шупнул до жеба и вытяг цурбатку жолтой ряндочкы. Пак застановил ся и, нахыливши ся, як рано за ладичков, зачал чистити топанкы од пороха. Сесе наконець оддѣяло.

– Ни, ни! Смотьте на него… Новы топанкы! – повѣла Анна и стала обниковати то­панкы.

Манишин онь рос од радости и, злегка розшмаривши руками, майже беззвучно вырѣк:

– О, не вартат за увагу… Вшиткого лем 16 пенге…

– Ай?… Файненькы… Но, теперька сьте фешак… Правда, правда… – и сплес­кала руками.

Пошли они дале. Манишин был радый, же не лем ему, но и ей ся люблят топан­кы. Теперь лем мерьковати, обы не залепавити их. Та и мерьковал. Уважал, обы не ступил на камѣнь, або десь у траву. И радовал ся, же днесь не паде дождь.

У лѣсѣ пробыли до вечера. Туляли ся, бродили межи корчи, набывали ся приро­дов. Стояли над поточком и слухали черкотаня воды. Манишин позирал на небо, ци чистое, ци е сонце. Раз-дараз позирковал на ей ножкы и поставу и, не­вѣстно про­што, вздыхал. Они ходили, сидѣли в травѣ, притуляли ся ку де­ре­вам и про­хо­жовали ся…

Коли назад трафили на полевицю, Манишин на пострах увидѣл, же од сѣвера не­бо ся затягат темным пасмугом.

– Дождь! – проморконѣл Манишин и розжалено поникал на топанкы.

– Айно, буде дождь, – вздыхнувши повторила Анна и обзирнула ся на лѣс, по­пра­вивши сукню.

Манишин помѣрял очима одстояня од лѣса до вароша, ищи раз поникал на тем­нѣ­ючое небо, хопил Анну за руку и повѣл:

– Пойдьме домов… скорше…

– Нашто? – зчудовала ся Анна, котру ищи нияк не кортѣло домов. 

Но Манишин уже крачал и тяг за собов Анну, фурт ся обзираючи назад, на сѣ­вер, на темны хмары. Они были ищи лем на полпуте до вароша, а уже вѣхор хы­лил зелены нивы, збиваючи порох. Манишин молил Бога, обы не падал дождь, но, як на злость, дождь зачал поцяпковати, а пак урвала ся хмара на вши­тко поле.

– О, небеса! – зволал Манишин и хотѣл был затуляти руками топанкы, но дождь зо вшиткых боков наперал, и за пару минут не лем топанкы забрызгало болотом, але и ногавицѣ.

– Скорше, скорше, домов… – хапливо говорил Манишин, тормосячи Анночку за руку. Но тота любила дождик, смертелно любила в розбуреном, дождяном ча­сѣ стояти под голым небом и выставляти молодое, крѣпкое тѣло, обы мочил его дождь. Не хаплючи Манишина, фурт она го здержовала и смотрѣла на тем­ны, нависаючы над нима хмары. А Манишин, тот, топочучи в болотѣ, цѣлый забрызгал ся калом, промочил ся и мало не плакал од злости.

– Што вам е? Боите ся од дождя? – фиглевала Анночка, стрясуючи з волося стру­ями чурчачу воду.

Манишин, не скрываючи мукы терпѣня на твари, морконѣл штось, про­клина­ючи сесь день и нехвилю.

Коли ся уже добили на край вароша, на ходнику Манишин издубкал пару раз ногами. Но горе му! Пропал блиск: топанкы такы, як бы и не были новы. Мо­кры и лепавы. Анночка, хоть и промокла до кусткы, не была нервозна, наопак, смѣяла ся од щастя. Ачей, смѣяла ся над Манишиновов злостев.

Кам дале заглубляли ся до вароша, дождь переставал. Штораз веце людей стрѣ­чали на своем пути. Коли ся найшли у центрѣ вароша, дождь уже перестал. Над стрѣхами небо ся прочистило и засвѣтило ся догораючыма лучами сонця.

Вода уже лем, збѣгаючи зо стрѣх чатурнами, гримѣла свою спѣванку, на краях тро­тоара потоком стѣкала в ярочок.

Манишин помалы вертал ся до спокою. Кал из топанок змыл ся, и пыскы им за­ча­ли, кус высушивши ся, тупо блищати. Думка, же ниякой бѣды не е, же но­га­ви­цѣ мож буде выбиглевати, топанкы высушити и наблищити, поправляла его роз­положеня. Анночка ишла попри домах, он крачал по краю ходника. Роз­по­ло­же­ня ся му вернуло, пробовал даже и фиглевати. Нараз Манишин зачул шум ав­та, ани не збачил, як тото быстро ся несе по улицѣ, брызгаючи болотом.

Лем тогды, коли авто прогримѣло зовсѣм недалеко од него, Манишин одскочил за Анночков, но уже запоздил. Болото оболляло му топанкы и оббрызгало по колѣна ногавицѣ. Манишин, лѣвов руков оперши ся на стѣну дома, праву за­тиск у пясть и поникал на Анночку. Она ся засмѣвала з выразом болю на твари. Манишин, скамѣнѣлый, стоял и смотрѣл на топанкы…

 

Жерело: ШАГИ. Альманах мукач. лит. школы. Мукачево 1941. 25–29.