Таке было мое дѣтство

05.06.2013 21:23

     Коли я ся уродил? Тото не памятам, бо тогды был ем щи барз малый. Али з оповѣданя старшых довѣдал ем ся, же было то в зимѣ. З мого роженя хыбаль никто ся не тѣшил, бо дѣтей в хыжи родиче мали уж колькоро. А же я умерати не хотѣл, та треба было робити якысь крестины. Няньо пошли до нанашкы Евкы, попросили ей за крестну маму, а потом до нанашка Сандра, жебы был за крестного отця, бо колись было инак, як теперь, бо теперь просят двое: лем крестну и крестного, а первше то крем крестных, кликало ся ищи веце такых звычайных кумов, колькох або и кольконадцятех, лем треба было уважати, жебы число кумов не было парне. До кресту, належало просити и тых кумов, котры были при крестѣ попередных дѣтей. Повинность крестного отця, была пойти по селу и просити, в имени родича, до кресту. Так мой крестный отець, нанашко Сандер, записал собѣ на картку тоты особы, што их няньо му подали, одѣл нову гуню, и пошол просити; заходил до хыжи и по привѣтаню ся выповѣдал таку формулу: «Казал вас кум Митро Чепѣга барз красно просити до кресту святого». Одперти не было вольно, бо был бы то великый грѣх. Так каждый запрошеный брал мѣру леняного полот­на, як крижму, и йшол до церкви на крещеня. Од того часу был уж для родичов кумом, а для роженого и окрещеного – нанаш­ком.

     Менѣ родиче хотѣли дати имя даякого порядного святого, на­при­клад: Михал, Федор або Андрѣй. Али тогды нашы священ­никы не дозволяли, жебы собѣ каждый выберал имена, якы лем збагне. Не так, як днесь, же си выберают якысь Артуры, Криськы, Роберты, Збышкы, Здѣхы... Тогды наш парох о. Алексѣй звѣдал ся ня­ня, коли ем ся вродил, няньо подали число. Так о. Алексѣй за­здрил до календаря и рече: даме му на имя Спиридон бо таке имя стоит в нашом церковном календари. Ани няньови, ани крестным то­то имя ся не любило и зачали просити о. Алексѣя, жебы инше имя дал, али егомость нияк ся не хотѣли згодити. Аж, як няньо повѣли, же пойдут му на ярь цѣлый день быками орати – тот аргумент трафил парохови якось до пересвѣдченя, бо подумал хвилю и по­вѣл: «О, ...даме му на имя Нестор, то барз красне имя». Лем нанашка Евка ищи ся звѣдала, ци тот Нестор был добрым святым. «А як же! - обрушил ся егомость – та прецѣ Нестор – то барз добрый святый, и то наш рускый, великый лѣтописець, жил в Кыевѣ, в Печерской лаврѣ и цѣле житя лем писал, молил ся и постил, али што ти буду пояснял, кедь ты глупа и темна баба».

     Но, и окрестили ня: «Крещает ся раб Божый Нестор», а потом одбыли ся крестины, а дале то ем собѣ помаленькы росл. Як ми минуло штыри рокы, та уж дашто ем запамятал з тамтых часов. Знам, ж ем ходил в пачесной кошели, такой до колѣн, а як ми было пять роков, та памятам, як ми мама сшили первы ногавкы. Ой, якый я был задоволеный и гордый з той «подѣи», же уж мам гачи и не блискам голым задом. При том важне было и то, же як ем в дачом завинил и мусѣл достати по задѣ, та уж не по голом, як первше. Од того часу то уж ми роботу даяку вынаходили, а то куры не пущати на гряды, або до зерна (як уж приставало), а то гуси пасти, або коро­вы зо старшым братом. Так было в лѣтѣ. Но, в зимѣ то не было для мене роботы. На санках то много ся ем не возил, бо не позваляли, же керпци дру. Так треба было сидѣти в хыжи, де мал ем свое мѣсто на пецу, а пец был великый, занимал 1/4 хыжи, а хыжа была курна, без комина. Як мама палили в пецу, та поломѣнь бухал аж над челюс­ти, а искры летѣли высоко, аж до чорной од сажи повалы. А дым опадал ниже и ниже, аж по окна. В повалѣ была квадратна дѣра, звана вожницев, котров дым входил на под, али не вшиток дым ся мѣстил в вожници, та треба было отворяти дверѣ и пущати го до сѣней. Як в пецу уж ся выпалевало, та заперали дверѣ и вожни­цю, тогды в хыжи было теплѣцько. Над пецом были дручкы, якы звали грядками, де складали сухы дрыва на подпалеваня. Часто сушили ся там лѣсковы орѣхы або буков (насѣня бука), зась на зача­дѣлом трагарѣ висѣли вѣнцѣ чесноку, цибулѣ, часом солонина або и округле сало, стискнене двома дощочками.

     Там на пецу, в кутѣ под грядков, было мое мѣсто. То был найвысшый пункт в хыжи. Одтамаль я обсервовал, што ся в хыжи дѣе. Зимов приходили до нас бабы и дѣвкы, з куделями прясти. Пряли переважно лен (бо вовну то пряли хлопцѣ). Мама давали им су­шеных сливок або грушок «на слину», но бо лен мусѣло ся слини­ти, инак не давало бы ся прясти. Я сидѣл на пецу и прислуховал ся, як бабы плеткуют, и клепачом стругал собѣ паличкы, бо хотѣл ем дашто «змайстровати». Пробовал ем выстругати або ложицю, або веретено. Лем, же ми з того струганя, нич не выходило. Найчастѣй­ше кончило ся покалѣченем палцев, и тогды было много грявку и плачу на цѣлу хыжу. Мама стѣгали ня з пеца и заливали рану наф­тов. Кров сперали, прикладуючи до раны чорного хлѣба, завя­зовали даяков шматков, одберали клепач, наконець давали по хреб­тѣ пару «бухняков», и на пару дны (покля ся не загоило) был спо­кой зо струганем.

     В зимѣ то нашы овце ся котили и мали сьме малы ягнятка, котры няньо вносили до хыж. Я их барз любил, нераз брал ем таке ягнятко на пец, закрутил го до рянды, и спал з ним. Лем, же таке яг­нят­ко часто сикало, та смрод паровал з нагрѣтого пеца, же тяжко было вытримати в хыжи. Тогды ягня ми одберали, а часом и при­ло­жили дачим.

     А як на ярь снѣг згынул, та гнали сьме овце и ягнята пасти. Барз ем любил ходити з овцями. Гнали мы в поле разом з пару хыж, а пасло ся всягды, бо был такый звычай, же до св. Юрия мож было пасти де ся хотѣло. Наш сосѣд, Данько, то мал велику рогату козу, котра добрѣ ся доила, а ищи лѣпше знала бости. Пасла ся з овцями, али николи не позволила, жебы ей инша овця або коза опередила, и все йшла перва напередѣ стада. Бывало, же нарвали сьме розного весняного цвѣтя, сплели вѣнець и привязали козѣ на рогы – так гнали до села. Робили то переважно в недѣлю або в свято. Еден раз женеме дорогов овце з поля, а коза з тыма гирландами на рогах йде передом, гонорово, а ту люде идут як раз до церкви, а еден з паробков кричит:

     –О, смотьте лем, яка то молодиця йде! – и показуе Данькову козу. На то Гнат Антонов, што вертал з нами одрече:

     –Правда, же молодиця! Як хочеш – та можеш ся з нев женити. Го, го, го! – регоче. И вшиткы ся смѣют.

     –Йой, вы смаркачи! Я вам дораз дам.

     Втѣчеме, аж ся курит за нами.

     В яри была щи инша забава для хлопчисков. Ходили сьме по кряках и лѣсиках глядати воронячы гнѣзда. Ворон у нас доста было, а робили людем шкоду; заберали малы курята, на поли нищили засѣвы. Як ся высмотрѣло на деревѣ гнѣздо, та еден з нас выдрябо­вал ся там, заберал яйця, клал их под шапку и злѣзал на землю. Памятам, як в едну недѣлю вертаме з такой выправы, а каждый мае по пару воронячых яиць по кышенях. А ту як раз идут до церкви три дѣвкы-парадницѣ. Убраны в вышиваны корзеты и ряшены сукнѣ. Идут так гонорово, задами крутят, влѣво и вправо, а такы веселы, бесѣдуют штось межи собов, а што кус – та хи, хи, хи! А мы, давай зза верб метати до них воронячыма яйцями. Дѣвчата наробили крику, потом плачу, бо сьме лахы им барз забабрали. Мае ся розумѣти, же ся поскаржили родичам. Ой, достал я тогды, достал! Барз довго памятала ся ми тота Цвѣтна недѣля. До Провидной синѣ пругы з тѣла не зникли.

     През лѣто уж ем был такым малым «югасом», бо пошол ем пасти овце и худобу гет там в горы, де до стаенок або кошар выга­няли статок на цѣле лѣто. Там сьме бывали цѣлый час, а спало ся в коморках при стаенках, а як была то кошара, та в колибѣ, яка стояла при кошарѣ. Занятя там было таке: рано, до дня доило ся овце (молоко заберали до села), потом ѣли фрыштик, клали до торбы даяку мерендю и выганяли статок на пасовиска. Там треба было сокотити и перед вовками, и перед тым, жебы не пошло на чуже пасовиско, або в панскый лѣс. В полудне зганяло ся до кошар и зась ся доило. В час полудневой перервы ходили сьме грабати сухе листя на постеленя под худобу, вышмарити гной. Пополудне зась ся пасло до вечера. Потом доеня, и уж мож было вечеряти и спати, али коли была погода, та не йшло ся нараз спати, бо приемно было посидѣти при огни и до повночи. Слухали сьме, як старшы оповѣдали розны байкы о страхах, о збойниках и иншых речах.

     А як ми йшол семый рок, та мама еден день убрали ня в чисту кошелю и ногавкы, котры первше вымаглевали рамачом, взяли до хусткы повкопы яиць и пошли зо мнов до учителя записати ня до школы, хоть не барз ем мал на тото охоту. Али што робити, няньо купили ми табличку, рисик и букварь, а мама сшили з пачесного полотна торбу, вложили до ней цѣле «знарядя» и пов ярчаной адзимкы.

     –Идь, – гварят, –  а вчий ся добрѣ, бо як нѣт, та попамяташ!

     Но, и так зо страхом Божым, пошол ем разом з ровесниками до школы «здобывати образованя». Лем, же наука на зачатку не барз ми йшла, бо наш учитель «вбивал» нам ей переважно при помочи грубого лозинового прута, так же страх перед кыем не давал мыслити о науцѣ. В школѣ не одбыло ся од бѣд вшелиякых. Раз ем ся побил з Теличковым Фецем. Праскнул ем го торбов  по головѣ, так же з моей табличкы лем рамкы остали. За то достал ем порядно од учителя линийков . Не за то, же ем табличку розбил, али же Фецеви набил на головѣ гуз великости курячого яйця, а за табличку, то уж няньо всыпали пару ремѣнев. Далеко было весел­ше там, на убочах горскых пасти статок, як ходити до школы. Теперь мое «югасованя» мало мѣсто лем у вакациях. Там на поло­ни­нѣ ем ся чул, як рыба в водѣ. Али и в школѣ не было аж так нуд­но, бо мы знали собѣ найти забавы. Робили сьме карты. З розных ладичок вырѣзовало ся картоникы, рисовало, малевало кредками и карты готовы. Не были то штоправда «пиятникы», а йграло ся нима добрѣ. Бавили мы в «око», «фербла», а же грошей не было, та на боб або орѣхы, хоть часом тоже на гроши, али были то безвар­тос­т­ны «миллионы» – польскы маркы, або австрийскы грайцаре.

     Еден раз учитель зробил нам в школѣ ревизию в нашых тор­бах, и сконфисковал карты, якы пошли нараз до пеца. Но и конець газарду. Были также иншы занятя. 3 габзины, робили мы такы пукалкы. Кулькы до них робили сьме з клоков леняных (горше прядиво). Клоча треба было формовати в кулькы и добрѣ слинити. Цѣлевало ся з пукалок до чого ни будь, лем трафити было тяжко. В школѣ стрѣляли, еден другому в карк або в ухо. А Васьо Повторак стрѣлил так, же мало око Ваневи Крупцѣ не выбил. Зробил ся крик, нараз вкрочил учитель, и казал пукалкы здати и шмарити до пеца, а горѣли – аж дуднѣло. Нам влѣпил по пару кыев, же ся стрѣляня з пукалок одхотѣло.

     Мнѣ ся полюбила гумипушка, лем в тамтых часах не было гумы де взяти. Ицков Самуль мал гумипушку. Мал родину в го­родѣ, та од них достал. Повѣл ми, же продаст, али я зась не мал грошей. Но, Самуль повѣл, же як му принесу сушеных сливок, та гумипушка буде моя. Украл ем дома кус тых сливок, али Самуль повѣл, же то мало, и гумипушку не дал, а я боял ся вецей украсти, же мама познают, бо то уж была ярь, и сливок остало по зимѣ не много, бо прецѣ ся зъѣло; бо и на юху ся брало, и до панцаков клали, и на пирогы, а и такы сухы ся грызло. А ту вижу в нашом садку, же на пару сливковых деревах на голых голузах видко сливкы, котры не зорваны восени, а не упали на землю, лем мороз их зморщил, и висят собѣ дале высхнены. Та я нараз влѣзл на едно дерево, потом на друге, оборвал и змѣшал зо сливками тыма, што ем украл из коморы. Занесл ем до Самуля, котрый повѣл, же ищи кус помало, али гумипушку ми дал.

     Гей! Як ся з ней добрѣ стрѣляло! Назберал я собѣ повны кы­шени такых файных круглых камѣнчиков, званых градовкы, и стрѣ­лял, де лем хотѣл. Гнеть дошол я до такой шиковности, же з дость великой оддалености трафлял до пса, кота, Гершкового пуляка, до курей, до голубов на гребню стрѣхы. А коли йшол до школы, та вшиткы псы ня познавали, бо подвивали хвост под себе и втѣкали як найдалше од мене. В школѣ сижу собѣ в остатной лавцѣ и обсер­вую. Впередѣ сидит Семан Бѣгунов, ошкрябуе ся по головѣ и позѣ­ват на цѣлу гамбу. Я потихы вынимам з кышени костку з терок, накладам до гумипушкы, натѣгам, и бац го, просто в карк. Семан подскакуе, якбы го кто кыплятком опарил, грявчит. Озират ся, а я нич – играю, же читам. По якомсь часѣ гума ся урвала, завязал ем мотузком, али то уж не было то. Рекламация у Самуля тоже нич не дала; повѣл, же або посилно ем натѣгал, або повеликыма камѣн­чиками стрѣлял. Примѣтил при том, же сливкы не были добры.

     Ѣздил, од часу до часу, од села до села, худым конятем запряженым до воза, такый собѣ гандлярь, што звали го онучарь. Он куповал шматы и старе непотрѣбне уж желѣзо, по днешному «лом». Правду повѣсти, та он не куповал за гроши, лем вымѣнял на товар, горнята, танѣры, иглы, аграфкы, брошкы, свисталкы, ножи и иншы речи. Як ѣхал през село, та кричал: «Гей! Онучи! Давайте онучи, што тримате на кучи!», або «Гей! Бабы и дѣвкы, давайте подолкы, збабраны, застяны, сѣм роков не праны». Онучарь не брал шматы з купованого полотна, лем домоткане, з лену або з конопель. Мнѣ ся барз полюбил у онучаря такый ножик «рыбка», и глиняный пташок, такый, же як ся му дуло под хвост, та свистал. Назберал ем шмат, али ищи было помало, тогды вернул ем ся до хыжи и взял добры ищи, няньовы пачесны ногавкы, пару старых подков и чересло од плуга, за што достал ем «рыбку» и тоту свисталку. Тѣшил ем ся, свистал собѣ, аж ми коллегы завидѣли. Али неодовга дома зауважили, же не е ногавок и чересла. Няньо «высвистали» ня бичом так, же барз довго ем тото «свистаня» памятал.

     Потом пришол час, же вшиткы з класы сьме мали ити до первого причастя. Приготовляны мы были довго, бо наука религии тогды была повинна и одбывала ся в школѣ. До сповѣди был вызначеный день. Было нас дость много, та ишли хлопцѣ особно и дѣвчата особно (до причастя въедно). Сповѣдь мала быти пополу­дне, а мы, хлопцѣ, зышли ся коло церкви скорше, священника ищи не было, та мы зачали ся забавляти в розны игры, а потом дошло до биткы. Едному гомбы од гунькы одорвали, другому розбили нос, грява зробила ся така, як у псарни. Надошол на то священник, и як закричит: «Та што вы робите, бѣсноваты! То так ся приходит до святой сповѣди? Не буду такых сповѣдати, вон домов! Завтра рано прийдѣт, но смиренно, зо страхом Божым». Али и так на другый день по сповѣди дрылил ем Кундратового Феця до жаливы, бо мал ем злость на него оддавна. Ктось о том донесл егомостеви, котрый нараз взял нас обох «до рапорту». Мусѣли сьме ся з Фецем пере­про­сити, даровати собѣ вины, ищи раз ся высповѣдати, а за покуту вы­гварити три раз «Отченаш», три раз «Богородице Дѣво», раз «Царю небесный» и раз «Вѣрую». Ага! ищи вдарити дванадцять поклонов перед Казаньсков иконов Богоматери. Али уже нараз по причастю Фецьо повѣл, же ми не подаруе тото дрыленя в жаливу. Треба признати, же слова дотримал.

     В часѣ вакаций, як то ем уж споминал, цѣлый час было ся в горах з овцями и худобов, часом як не были дома потрѣбны, выганяли ся на пасовиско конѣ. Была то для нас утѣха, бо могли сьме на них ѣздити, али и тото скончило ся битем, бо няневе дозна­ли ся, же конѣ мѣсто пасти, та мусят под нами цѣлый час райтова­ти. Так, же нашы забавы в ковбоев скоро ся скончили.

     Трафляло ся не раз, же на нашы пасовиска заблукала ся худоба з другого села. Тогды тоту худобу зганяли до свого села, до войта, або оддавали «гайтовому». Гайтовый, то был такый урядник, котрого рок-рочно выберала громада. Его повинность была давати позор, жебы худоба не входила дакому в шкоду, або на «гайницю». Али што то гайниця? Гайниця – то было поле, преважно пасовиско того газды, котрый не гнал там худобу пасти, бо хотѣл выкосити, або продати. Так перед выганянем на пасовиско худобы през иншых газдов, ишол свое поле «гаити». Гаеня стояло на том, же брал газда наламаных голузок и втыкал вздовж межи свого поля, в землю. Было то знаком, же на его поли пасти не вольно. То было святе право, и якбы гайтовый застал на гайници чиюсь худобу, та мал право ей «заяти», то значит загнати до войта, а там уж сходили ся радны – «уряд», котрый покладал кару на властника худобы. Як ем уж упомянул, нераз из сосѣднего села приблукала ся худоба, котру сьме заганяли до войта, зашто доставали сьме на цукрикы. Но и дошло до того, же мы не раз подкрадовали ся на терен сосѣднего села, и корыстаючи з неувагы пастухов, «заимали сьме» пару штук худобы и гнали до нашого войта, же тота якбы была на нашых пасовисках. Али вшитко до часу. Сосѣды гнеть стямили, в чом рѣч, и другым разом так нас погнали, же ледвы сьме утекли.

     А як нам было по якых десять роков, та зачали сьме курити, не думайте, же доган, на то не было нас стати. Курили сьме листя з бука або з кромпель (сухе), али найлѣпше ся курило луб (кору) з яловця. На старых яловцях луб был сухый, та ся го зошкрябовало, закручовало в папирь и ся курило, а запах был лѣпшый як днешны ментоловы. Мож тоже было курити стары «конячкы», то ест коньскый гной, такый з влонишного року, што лежал довго на пасо­виску, выполоканый дождем. Али конячкы, то ся курило лем тогды, як нич лѣпшого под руков не было. Затѣгати, та мы ся не затѣгали, не знали сьме ищи той штукы, али курили сьме поважно, як стары курякы, пущали дым то гамбов, то носом и нераз сплюнули так, як то стары при куреню робили. И хоть наша пасовискова «трафика» была засобна в «доганы», бо од конячок по яловцеву кору, али з часом то уж даколи прикрадовали сьме од няня «бакун» и про­бовали сьме курити правдивый доган, и хоть розликы межи доганом сьме ниякой не видѣли, но каждый гварил: «Го! го! То ест доган! А якый моцный! Аж мило закурити». И я не хотѣл быти горшый од другых, та тоже часом «подберал» ем од няня доган. Раз няньо за­уважили, же доганчик им скоро «худне». Зревидовали кышени старшых братов, али нич не нашли, хоть на ня найменше думали, но, на всякый случай обмацали мою гуньку и нашли «жменьку» файко­во­го. Такой вхопили ремѣнь, на котром брытву острили, а был то доб­рый ремѣнь – австрийска войскова «купля». А, же я был близко две­ри, та удало ся ми утечи. Пару дны оминал ем няня з далека. Так ся якось «упекло», же ем не достал битя, лем од того часу няньо лѣпше сокотили свой доганчик.

     В нашом селѣ были два склепы и кооператива, до того были ищи двѣ трафикы. В едном склепѣ продавали такы страшакы «корковцѣ». Дакотры хлопчиска заможнѣйшы з дому, куповали си тоты «револверы», али мене не было на тото стати, хоть барз хотѣл ем мати таку забавку. Еден раз, коли мама нарихтовали повный кошик яиць, якы мали в торговый день в городѣ продати, я задумал взяти собѣ кус из тых яиць, на куплю страшака. Так ем и зробил, лем же тото «кус», то было правѣ повкошика. Занесл ем яйця до склепу, за них достал ем корковець и пачку корков. Так задово­леный стрѣлял ем, хвалил ся и парадовал из тов «пистолев». Али скоро ся выявило, мама наробили крику, же ктось им яйця покрал. Няньо тогды збили ня порядно, корковець одобрали и занесли до склепу, склепника высварили, чого од мене таку колькость яиць брал, и чого таку дурну забавку ми продал. Склепник гроши за корковець оддал, за коркы уж нѣт, бо их уж не было, устигл ем вшиткы выстрѣляти.

     А што было дале? Дале дѣтства уж не было, бо выбухнула война, страшна, кровава – было ми тогды лем тринадцять роков, али уж намах стал ем ся доростлым и поважным як старець, хоть и малолѣтный.

Жерело: Давно, то были часы. Наша Загорода. Криниця, 1999.