Семый рай

12.09.2013 16:04

 Загорода дѣда Данила была найнеобычайнѣйша загорода на сем свѣтѣ. Уж од самых свинарень, закрытых вымолоченов лоньсков соломов, з боков обгорожена конопляныма стеблами, она едным своим концем досягала межи жовто-зеленой руменковой Свиньской лукы, а своев найвекшов частев грани­чила з подмытым берегом плыткой жабериновой яругы.

И все ем гварил: ту на конци той обгороженой комоничаной загороды находит ся семый рай. Про школяря, котрый шѣсть дни у тыждни пересидѣл у школной лавцѣ, за тыма коноплями наистѣ могл быти правый рай.

– Не гуторь так. Рай ся находит на конци свѣта, – повѣла бы мати.

А про дѣда, зась, конець свѣта было штось далекое и нежаданое. Нияк не тото, што ся находило за его комоницев.

А менѣ нашто было пущати ся у далекость?

Мати, з мотыков у руках, одходила деська на цѣлком иншакый конець свѣта, а мене зохабляла у загородѣ дїда Данила.

А была то наистѣ прекрасна загорода! Окреме тогды, коли ся над кона­рями многых дерев зачервенѣли первы вишни, и коли зачинали жовкнути барацковкы. Гей, правѣ тогды была найкрасша. Не мусѣл ем выполоти дудву коло плотика, жебы-м достал право вычмовхати на первы дерева. Нѣт. Выполола ю баба Ганя сама. А навечер, коли мати, зунована од роботы и росчервенѣла од пекучого сонця, заходила за своим сыном, хвалила мня баба Ганя, якый ем был барз добрый, послушный и рядный.

А и был ем. По уха замурганый од забав из глинов, з червеным языком и заквацканов кошулев од первых вишень, з повныма кешенями зеленых барац­ковок и космачок. Наистѣ, давал ем пересвѣдчивый образ доброго, рядного хлоп­­чика, первачка из ненаписанов домашнов задачов.

Но так мой портрет вызирал лем скоро у яри и тогды, коли яруга была суха, коли у ней валалска челядь правила валькы, або возила на возах глину на завожованя гумна у своих обыстях. Вода у студни правѣ тогды была найзим­нѣйша. А кто бы ся пак у такой водѣ умывал?

Але коли до яругы з каналу была пущена вода, тогды наистѣ был час на змываня слѣдов моих експериментов из глиняныма гранатами, чиненых на Свиньской луцѣ. Наколи сонѣчко кус вецей припекло на нулу обстрыженое тѣмня, раз-два ем ся знал спустити до каламутной теплинкы в ярузѣ.

И радости нѣт конця.

Влапиш ся лѣвов руков за нос, праву двигнеш высоко понад голову и гледаш глубокое. Два-три лыгнутя конопляной воды нич не значат, окреме кедь до глубокого смѣеш скочити суньголов, або на склубачено. Але найлѣпше ся то удавало скакати из зануреных конопляных лавок. Влапиш ся за колик, рутиш ногы на лавку и раз-два есь на правом мѣстѣ. И пак – блюц просто до воды!

И так онь доколь ся теплое сонѣчко не зачервенѣе за концем Свиньской лукы, и док ся не зачуе хрипливый дѣдов голос за конопляным плотом:

– А, бѣда бы тя побила, обы тя побила! Знова есь роздрылял болото з лавкы! Ейне, ейне, лем най сосѣд увидит! Бѣгáй лем, бѣгáй, най тя дѣдо по­хвалит!

И так тот баюсатый дѣдо знал погубити цѣлу мою роботу. Через него и сонце червенело на западѣ, через него и я достал варѣшков по головѣ, як мня мати навечер одтягла домов. А дѣдо, з лопатов у руках, уж под саму ноч сходил до яругы выправляти внукову роботу.

– Петре, дѣдо гварил, же есь зо вшыткых лавок у ярузѣ постяговал болото. Што теперь будут люде робити? Як вымочат конопли? Такой завтра жебы-сь взял лопату в рукы и позакладовал з болотом вшыткы лавкы! – дудрала мати при шпорѣ, черпаючи запражену юшку.

И звѣдал ся я другый день од дїда за лопату, а он:

– Достанеш ты лопатов, а не лопату! Позирайте ся, якы ми ту моцны рукы! Достанеш деревляну, взимѣ.

А я крадком бѣг закукнути през коноплѣ до яругы, жебы-м видѣл, як ко­ноп­ляны снопы плавлют по верху каламутной воды. Айно чудо, ани еден не было видѣти. Стырчали лем коликы, а лавкы были поприкладаны зо свѣжым болотом. Видко было: дѣдо прошлой ночи барз мало спал. Але на собѣ мал надѣ­ты чисты панталоны, бо ся вчорашнѣ, въедно з кошулев, ищи все сушили на плотѣ, при котром стояла оперта заболочена лопата. Гунцут дѣдо. Замѣнил внука.

– Петре, ты будеш моряк, кедь так любиш плавати. Офицер будеш, Петре, офицер!

И одблукали дѣдовы очи деська далеко. Лѣвов руков гласкал выкручены конци баюсов, а правов вынял з кешени деревляну пикслу з насѣченым доганом зо своей властной загороды. Шиковно одорвал кончик з якыхсь новинок, перстом правой рукы попритискал до того фалатка доган, послинил новинку  языком, ищи раз тот свой оригиналный продукт пошулькал найдовжыма перстами обох двох рук и, занѣ встиг залѣпити свой багов, закашлал ся и гварит:

– Одплыеш ты, мой сыну. Одплыеш, одплыеш... Аж на конець свѣта!

– А де, дѣду, конець свѣта?

Нахмурил ся. Позберал ранцы на своем мѣдянистом чолѣ, запалил спокойно зашулькану цигаретлю и, понеже глубоко до себе затяг сивозеленый дым, шкрябал ся найдовжым перстом правой рукы по великой леньчи над брывом:

– Малый есь ищи, Петре.

– А е он? – налѣгат уперто дѣдов онук. – Е, дѣду, конець свѣта?

– Е! – одвѣтуе нагло дѣдо. И як кебы хотѣл ищи барже и себе пересвѣд­чити до высловеного, ищи наглѣйше додават: – Е, е...

– А де е, дѣду?

– Всягде. Всягде, мой сыну, де выбухне война. Гей, война то конець свѣта!

И як кебы выповѣл найзначнѣйшу рѣч у своем животѣ, дѣдо задоволено глубоко втягуе дым зо своей цигаретли и шацуе звѣдаючо, як его внук присвоюе его мудрость.

– Треба мати розум, сыну. Треба мати розум...

Внук не знал, чом правѣ ту треба мати розум, але го мал и без дѣдовых слов. Кой дѣда не было дома, вычмовхал и на копицю, и на верх шопы, и череповы корытка осѣдлал на стрѣсѣ, звискуючи, же правѣ теперь путуе аж на конець свѣта. Але найлѣпше было тогды, коли баба Ганя беспечно знала, же ся дѣдо не верне з поля до самого вечера. Тогды внук мал у своих руках и цѣвку, и мотовило и цапок, из котрых ся духом ставали и кулометы, и каноны, и танкы. Щи и деревляное корыто на хвильку обернуло ся на торпедный катер на океанѣ за конопляным плотом.

И якый бы ищи дѣдо хотѣл видѣти конець свѣта! Кого то он хоче стра­ши­ти войнов кедь, оле, его внук з наймодернѣйшым вызброем смѣло боронит сесь прекрасный рай за конопляным плотом.

Раз дѣдо через мене гварил бабѣ Гани прикры слова и она вечер довго до ночи сидѣла под ганком и гласкала мою пелехату голову. Тот вечер при моло­дом мѣсячку видѣл ем ей стары орошены очи. Чекаючи дѣвку, жебы пришла за своим сыном, притулила мня моцно ку собѣ и з часу на час стрясла ся, як кебы ю зима била.

– Бабо, чом плачете? – одчаял ем ся зазвѣдати, як ем почувствовал, же десь глубоко у собѣ гартушит свой смуток.

– Не плаче, сыну, баба. Не плаче...

– Плачете, плачете, бабо. Чом? Вадил ся дѣдо з вами?

– Нѣт, сыну. Нѣт. Дѣдо добрый. Добрый, як и ты, Петре. Добрый дѣдо!

Знал ем, баба шептала ссушеныма губами якусь молитву. Молила ся, а мене дурила. Во што лем вѣровала тот вечер добра, предобра баба Ганя?

Пак, аж дома, чул ем, як мати повѣдала отцеви, же дѣдо барз хворый и же неодовга буде мусѣти пойти деська далеко, на нежадану дорогу.

Подслухал ем.

– А, мамо, коли же пак увижу дѣда?

– Як прийде конець свѣта, – одвѣтовала она.

Ей, кебы лем мати знала, што про дѣда конець свѣта, нигда бы во такы стрѣт­нутя не вѣрила.

И ту ноч ем довго-довго не могл заспати. И снило ми ся, як з дѣдом Дани­лом у бабином корытѣ, веслаючи з лопатов, котров дѣдо закрывал болотом конопляны лавкы, плавлеме кроз якусь велику лию коло конопляных лавок, гет, гет далеко, аж по шыроку, жовтым руменком покрыту Свиньску луку. Над нами брунчат аеропланы, стрѣляют за плечима каноны, а мы смѣло охраняеме нашу зелену загороду.

И, доколь ем ся не пробудил, бѣжал ем на другый конець валала, гет аж ку тому милому обыстю при ярузѣ, жебы-м чим скорше видѣл смѣлого, баюсатого, нахмуреного дѣда Данила и наш охраненый семый рай.

Жерело:  Конєц швета, приповедки о дзецинстве, 1980. и 1989.