Повѣдкы о Ленинови

10.09.2013 10:54

 Як ся му то лем удавало ? Влапил до рук мою застругану церузу, фалат бѣлого папѣря, потяг своев шиковнов руков даскельо линий, и гварит:

– Ту маш „катюшу"!

Правда, я о „катюшох" уже вельо слухал. Але найчастѣйше никто не знал повѣсти, як тото оружие, з котрым руское войско знищило Гитлера, насправды вызират. Бизовный ем был што до того, же то зась лем мусѣло быти страшное оружие. А ту, оле, отець нарисовал якыйсь терьховняк, едну громадку цѣвок и то, гварит, тото страшное оружие. Ци то може быти? Пробовал ем и сам на истый папѣрь нарисовати точно такое дашто. Але, хоть як ем шацовал – отцев рисунок был вельо удатнѣйшый и пересвѣдчившый. На моем ми все штоська хыбило, жебы тото оружие вызирало страшным. Найдостовѣрнѣйшый был терьховняк. Каноновы цѣвкы на нем – то было штоська, з чим я не могл быти задоволеный.

– Та се тото страшное оружие?

– Гей. Правѣ тото, – одвѣтовал потвержуючо отець.

И што ся ту дало робити? Ци ся ми любило, або нѣт, по отцевом, „катюша" лем так вызирала.

Интересантное было едно. Отець нич иншое ани не рисовал. Не пришло му, напримѣр, на розум, обы нарисовал канон, куломет, шифу. Нѣт. Лем „ка­тюшу". Очевидно, ся дагде у войську специализовал на такый рисунок, або му фурт якраз тото нищивое оружие зостало у найглубшой памяти. Едно было ясное: наистѣ дагде то мусѣл довго вежбати, кедь ся му то теперь удае нари­совати лем даколькома точныма линиями.

Дармо ем ся трудил. Я за ним у той схопности далеко заоставал. Выдерал ем з тейкы папѣря, потил ся и завидѣл. Щи и шофер, што сидѣл за тым кано­ном, ми скорше припоминал Робинзонового Пятка, наймилшу особу з моей пер­вой прочитаной книжкы, як даякого там славного руского вояка. Так ем ся хвалил: мой отець знае нарисовати вояка, а я Пятка. Каждый у своем фаху найлѣпшый. Правда, на самых рисунках мои розны Пяткове ани не подобали еден на другого, але доганяти ми никто не доганял прото, же правый оригинал никто ани не видѣл, бо у книжцѣ, котру я читал не была ани една-едина илустрация. Значит, Пяток могл быти и такый, якым го я видѣл з прочитаной книжкы „Робинзон Крузо". И зато Пяток, або и вшыткы Пяткове были удатны и достовѣрны. И тѣшил ем ся з нима.

Пришло якось, же нам у школѣ пороздавали „Повѣдкы о Ленинови", перву книжку котру ем прочитал на материнском языку, книжку, яка мала особеный вплыв на мою жывотну судьбу. Од читаня о вандрованях Владимира Ильича, его пригодах и бесѣдах з обычайныма роботниками, его теплых одно­шенях ку дѣтям, его револуционерскых идеалах зачали все вецей блѣднути у моей памяти упечаткы од островных авантур якогось там Робинзона Круза. Мою розрушену фантазию притягла теплота Ленинового слова, смѣла жерт­веность за роботного чоловѣка. Было то штоська, што малого читателя спущат на землю, што одтягуе од Робинзоновой колибы на пустом островѣ, што засту­пат выдуманы пригоды лектуров ангажованов, котра наводит на реалны розду­мованя. Фантазия ся наглѣ змѣнила на реалистичный образ. Ку тому, образ Владимира Ильича не требало представляти собѣ у своей дѣточой фантазии. Книжка была переповнена илустрациями з Ленинового живота. Просто ми невѣроятным ся видѣло, як еден такый низкый, наоко дробный чоловѣк, не барз поражаючый по вонкашном виду, могл так пробудити дух прогресивного руху и стати на чоло револуции против зажерливых експлоататоров. Нѣт на той твари ани гнѣву, ани морщин. Выходит з ней любезный усмѣх и теплота, якы наводят и на такы исты выгварены слова.

Але з тым ся я правѣ и не могл так легко помирити. Докы ем не достал тоту книжку, я Владимира Ильича видѣл як высокого, моцного, нахмуреного и острого чоловѣка. А ту, на образѣ, передо мнов цѣлком обычайный, каждодне­вый чоловѣк. Ци то може быти? Як ся удало такому чоловѣкови стати ся вели­кым револуционером? Вѣдь револуция ся робит канонами, кулометами, „катюшами". Гей, правѣ  рускыма „катюшами", якы ми отець рисовал по бѣлых папѣрях. А ту при Ленинови нѣт ани канона, ани „катюшы". То не годно быти. Ачей тот, што рисовал тоты рисунки, нигда не видѣл „катюшу", та ю лем зато не нарисовал на Лениновы образы. Але то не значит, же он вшытко и мусѣл знати. Оле, мой отець знае и тото.

И взял я до рук церузу и ку каждому образчику Ильича дорисовал по едну „катюшу", по еден танк, або канон. На цѣлый образ, по цѣлой книжцѣ. Так то буде лѣпше. Теперь ми Владимир Ильич цѣлком иншак вызирал. Нѣжны теплы очи замѣнила якась строгша сериозность. Така, яку я од великых револуцио­неров и чекал. Наконець, паруе ку такой особѣ додати и наймодернѣйшое оружие. Видѣло ся ми же ем на тот способ выправил прогрѣхы, котры наробил тот, што дал печатати сесю книжку. Так ми Ильич был векшый, вецей доимаючый и пересвѣдчивый.

Вѣрил ем, же отець буде одушевеный, як увидит Ильича з танком и „катюшов". Ледвы ем чекал, обы-м ся му похвалил моев малярсков зручностев, за котру з доброй части и он сам мал велику заслугу. И наколи ступил ку мнѣ до хыжы, такой ем отворил цѣлу порисовану книжку:

– Смоть лем! И я знам „катюшу" там де треба.

Взял до рук книжку, обертал пару боков, смотрѣл илустрации, дорисо­ваны моев дѣточов руков, запер книжку и наглѣ ся нахмурил. Намѣсто чеканого одушевеня зручностев своего сына, хыжу наповнил строгый голос:

– Стерай то такой, дургове! Скоро постерай!

– Та чом?

– Чом?! Та ци я тобѣ купую книжкы про то, обы-сь по них шрайбал?! Стерай то духом! Смоть го, нашол ся мудерець дорисововати образкы з Лени­ном.

Не памятал ем таку силну отцеву розгнїваность и такый острый тон. Зве­нѣл ми его голос у обох двох ухах. Пак што! Вѣдь од него ем научил ся, як ся „катю­шы" рисуют. Чом же бы „катюшы" не паровали и на образках при великом револуционерови? Але на такы звѣданя, очевидно, не было мѣста. Тре­бало чим скорше погледати гуму и постерати каждый порисованый лист у новой-новенькой книжцѣ.

– Нашол есь, де рисовати „катюшы"! Нова-новенька книжка, а ты по ней з церузов! Ты думаш, же тот, што рисовал тоты образкы, не знал, де треба нари­со­вати и оружие! Ленин был силный своим словом, так як е ту и намалеваный! – дудрал отець оперши ся на стол, на котром его сын пробовал выправити тото, што думал, же так удатно зробил.

И отець ся не рушил од стола, докля з книжкы не щезли и остатны смуж­кы, выписаны моев церузов. Пак взял знова книжку до рук, поперевертал сто­роны з илустрациями и, як кебы был свѣдомый, же дакус против своего обычаю перегнал у строгости сопротив моей добронамѣреной идеи, котра не мала у собѣ нич пакостного, окрем того, же пофиркана нова-новенька красна книжка, як кебы наконець прочитал мою дѣтинску намѣру,  додал вельо благ­шым голосом:

– Про револуцию, сыну, не треба лем оружие. Тото Владимир Ильич добрѣ знал. Лем прочитай ищи раз из увагов вшытко, што ту написано.

Вѣрил ем тым отцевым словам. И вѣрил и зрозумѣл, як ем наистѣ помалы и з ищи векшов увагов перечитал кажду повѣдочку з той красной книжкы. Наистѣ, ку Ильичови не было потребное оружие. Величезны слова и величезна любов ку роботному чоловѣкови было достаточное оружие про вождя робот­ниц­кой класы и револуционера...

Шплях, добронамѣрно зробеный у безжурном наивном дѣтствѣ, правѣ то­гды, коли повѣдкы о Робинзонови замѣнили повѣдки о Ленинови, не стертый з дѣточой памяти. Ачей и он, так зробеный, помогл, же тоты прекрасны повѣдкы зостали довго у памяти, як една з найдоимлившых памяткох на тамты невинны гунцутскы рокы, коли выдуманых Робинзонов змѣнила лектура о жывых и правдивых великанах.

Жерело:  Конєц швета, приповедки о дзецинстве, 1980. и 1989.