Наверненя

06.09.2014 17:25

Щи едно куртшое настроевое повѣданя, як зазначено, написаное в родном се­лѣ автора, Росвиговѣ. Герой повѣ­даня ся вертат зоз фронта до свого села, де не был сѣм лѣт. Он цѣлый тот час жил во свѣтѣ своих споминок и на них закладал вши­т­кы свои представы и надѣи, одганял од себе всякый закра­ду­ю­чый ся сомнѣ­вок. Но реалность готовит му тяжку пробу… Текст пору­син­ченый з русского оригинала.  

Василь Лозянскый ступил зась на Карпатску землю и глубоко, на полны груди, вдыхнул до ся свѣжый, густый воздух, котрым в чужинѣ уже толькы рокы не дыхал. По его поморщеных, вѣтром битых, дождями посѣченых и од сонця счорнѣтых лицях потекли слызы. Штось невыразимо радостное, до слыз доима­ючое одозвало ся в его грудях. Розверг рукы, якбы лапал тот воздух, котрый так свѣ­жо и так приятно, охолодно щибат в грудех. Его очи плынули по околичных горах, сперали ся на колысавых вершках сосен, перемѣтовали ся на долины, на узкы, островерхы стрѣхы деревляных хыж, од котрых толькы рокы жил в одорваню, о котрых в чужой сторонѣ нераз споминал: о тых хыжах, што кли­кали, манили назад, так як птиця мати кличе свое потятко, первый раз вы­ле­тѣвшое из гнѣзда и затратившое ся у корчах…

Спущаючи ся долу зароснутым пѣшником по голой обочи, обзирал ся довкола, смотрѣл на бездонно синое небо, поплатаное бѣлыма клепецами блукавых хма­рок. Похылена ветешна колиба стояла, притулена ку краю лѣса, и темным отвором входа припоминала Лозянскому далеку прошлость, его молодость, ту прожиты лѣта. Припомянул собѣ ясны лазуровы ночѣ, якы ся не забыват, коли необъятное небо, засѣяное не до зрахованя множеством звѣзд, тѣсно над его головов прикрывало осенны верхы лѣсистых гор. Деська ту, розклавши ватры, звыкли лежати они з цимборами, простерты у травах, и никаючи на сухое, трѣ­скаючое в огни рождя, слухати повѣданкы молодцев о юнацкых и любостных при­го­дах. Еге, так ся му припоминат, межи сима корчами нес ся, як вѣхор, на низком верховинском конѣ, доганяючи перепуженого заяця. Кус по­ни­же, под самов горов, недалеко од хыж, лиготит пронизаный лучами сонця поток, тот самый, у котром он нераз купал ся. И на березѣ котрого, под старыма вербами, завитый у легку молгу, стрѣчал брѣск, черленыма зарями палаючое розвидняня, обнимаючи свою милену Марусю и трясучи ся од досвѣтного зимна…

Маруся!… Стары, з подмытыма корѣнями вербы, што пережили не едного чоловѣка в селѣ, припомянули му тоту, котра найвеце манила го назад до села, котра давала му силу перемочи множество препон на обратном пути до дома. То­ту, за котру под час семох лѣт постоянно думал, котру безсонныма ночами ви­дѣл перед собов, горячы цѣлункы котрой ищи и теперь палят му уста, сла­дость котрых не змыли дождѣ, не стерли неличены днѣ одшества. Василь вѣ­рил, глубоко вѣрил, же кедьбы не Маруся, кедьбы не тот образ перед очима, он бы поляг на фронтѣ, де смерть дождем сыпала ся в кулях. Кедьбы не она, не стало бы му сил скитати ся по незнатых, чужых краях, и не тягло бы го сюды, до карпатського далекого закута, межи лѣсом загучалы горы.

Лишивши за плечима чорны, деревляны хыжѣ, плоты, очима гледал тоту хыжу, в котрой жила его Маруся. Гледал маленькы вызорчата, ганок, на котром так тяж­ко было му од ней одпрощати ся, найме, коли послѣдный раз одходил зо се­ла…

Ноч была тиха, спокойна. Даже вершкы дерев не хылили ся и не колысали ся од вѣтра. За хлѣвами не озывали ся псы. Они стояли без слов, приперши ся на ган­ковое поруча, и смотрѣли до синявой ночи и на мѣсячок. Як не хотѣло ся про­щати ся! Як молил он Бога, обы тота ноч была вѣчна, обы не запалил ся восток, не встало сонце. Як трепетала она в его раменах, сплаковала, коли ей шептал слова вѣрности, палячыма губами дотулял ся ей уст и дыхал быстро, теп­лым, паморочным дыхом.

Тот ганок, невысокый ганок, гледал он нынѣ в неусвѣдоменом пересвѣдченю, же и теперь, по толькых лѣтах, спознат го. Спознат, набизовно спознат, бо не забыл он тоту прощалну ноч, не щезли з его представы заплаканы Марусины очи.

Ни, ту и поток. Деревляный мост. Такой за мостом жие Маруся. Гей! Та иста невелика хы­жа под соломлянов стрѣхов. Тота иста вишня под вызором. Нич ся не змѣнило за долгый час розлукы. Лем плот ся похылил, ай хыжа почорнѣла.

Стал накурто при плотѣ, обзираючи новый хлѣв и невеликый кертик позад ним, и зашол до двора. Од хлѣва выбѣг невеликый кандрастый псичок, зачал гавка­ти, но до Василя не добѣг, был на ланцу.

Зо запертым дыхом зачал думати, як го стрѣтит Маруся, ци спознат го у сем по­су­каном, лепавом и платаном шинелу. Ци не лишила ю краса? А перед усего: ци любит го, як любила тогды и як обѣцяла любити, коли го обнимала и цѣло­ва­ла ту, на сем мѣстѣ? Ци щи тямит тоту ноч, котра до крови ранила их сердця, ци думала за него в розлуцѣ, як думал он?

По пару минутах в сѣнях заскрипѣли дверѣ. Василь обернул ся и увидѣл на порозѣ дрѣчну молоду жону, што пестила цицаючого дѣтвака. Василь не нараз спознал жону. Не нараз ся здогадал.

Она тоже позирала на Василя…

Жерело: ШАГИ. Альманах мукач. лит. школы. Мукачево 1941. 33–36.