На своих крылах

23.06.2013 13:01

Темно–сѣры хмары сѣли на Дѣл; зачал сипѣти дождь. Так росит, а на сердцю все тяжше. Юрко позират крозь окно. Темѣнь неумолима сѣла на Дѣл, на горы... Хотѣл бы розогнати хмары и якымсь рефлектором освѣтити увесь Дѣл, обы стало виднѣйше. Наслухуе. Под ста­ров  дяковнев  шумит Дусинка... На грунку десь блискло в окнѣ. З далека чути пѣсню:

Пойме хлопцѣ, пойме,
Де вто свѣтло горит...

Сю пѣсню чул Юрко, коли первый раз приходил сюды. Але тогды было красно. Спѣвали сю пѣсню хлопцѣ, якѣ пасли коровы на толоцѣ. Пригадуе собѣ сей красный день. Дорога, што веде из С., — така собѣ сельска дорожка з крестами на розпутю та з побратимом поточком. Ся дорожка привела его сюды. Але тогды небо было чистое, сонце грѣло, стигли овочѣ, а мракы не было. Юрко весело ступал при возѣ, на яком сидѣл Жыд з его куфрами. Тогды он попрощал ся з родителями та пустил ся на своѣ крыла...

Приходячи в село зазвѣдал ся за школу од газды, якый заостревал тыча. А газда нараз звѣдае: «А они ачень у нас будут учити?» «Та якось так», — одповѣл Юрко. Газда втял топор в кымака та подошол ближе: «А они церковный ци аломскый?» – интересуе ся. «Я державный» – одповѣдае Юрко, але газда не дуже потѣшил его: «Та нам вас не треба, бо у нас такого чекают, обы в цер­кви спѣвал. Бо котрый был у нас до теперь, та тот был твердо ученый у молитвах. Тай малых дѣтей научал, як треба молити ся и в церкви спѣвати»... Селянин, увидѣвши квасное лице Юрка, потѣшил его: «Та вы кедь аломскый, та вы тогды не учитель, ай профессор». Теперь Юрко порозумѣл, што в сем селѣ церковного учителя, дяка, называют учителем, а державного – профес­сором. Подбодреный новов  титулов, зазвѣдал ся: «Та кто жые теперь в шко­лѣ?» «Не е там теперь никого, бо наш учитель пошол у пензию. Он теперь жые в своей властной хыжи коло монастыря. Дуже кликал цѣлое село зайти до него на Сяту Марю. Мой кум был у него. Дуже го честовал. Казал, же дуже жаль му за нашим селом». Жыд з возом уже был далеко, зато и попро­щал ся Юрко з первым знакомым в сему селѣ.

Юрко вздыхнул. Так зачало ся его жытя на своих крылах. Тяжкѣ се были днѣ... Встал и рѣшително рушил до стола, обы запалити лампу. «Пан профессор!» – закликал ктось под окном. Нараз спознал голос Кукулника. –«Пойдьте вдну», – запрошовал его Юрко до хыжи. Кукулник зашол. «Добрый вечур! Адде е письмо тай пакунок», – сказал, подаючи Юркови неве­ликый пакунок тай коверту. – «Сѣдайте», – просил Юрко. – «Не маю часу, бо конѣ чекают тай стара буде ворконѣти, бо загурил ем ся», – сказал Кукулник и попро­щал ся. Юрко зачал читати лист:

«Дорогый брате,

Ты вже учиш, а я лишила ся без Тебе. Каждый день, як колись, хожу на стацию, але без Тебе. Тяжко было привыкати, але добрѣ, же Ты вже учиш. Мамка штось нездоровѣ. Вчора был у нас Василь. Он завтра йде на студии. Казал, же и Тобѣ шкода учити з гимназиалнов  матуров. И Ты бы мал идти з ним, штобы учити ся на универзитетѣ. Але нянько ему пояснили, же Ты не можеш идти, бо не е грошей. Скрипинець своему сынови мѣсячно посылае 400 корун, та де бы мы только взяли. Добрѣ, кажут нянько, же Ты здал матуру, теперь, хвала Богу, Ты вже на своих крылах та ще и нам можеш помагати.

Прозражу Тобѣ, Юрку, же менѣ Василь в послѣдный час дуже любил ся. Може за то, же заступае Тебе. Часто пояснюе менѣ подаякѣ речи так, як Ты колись. Недавно йшла я через их загороду. Он сидѣл в окнѣ та штось читал. Прийшла и Анночка. Зашла я до них. Василь менѣ указовал своѣ книгы. Боже, де он столько книг набрав? И менѣ дал едну читати.

Юрку, як можеш, то и на другый мѣсяць пошли менѣ 20 корон. Але я бы любила, якбы Ты сам принесл. Нянь­ко и мамка просят, обы-сь писал, а первого приходи!

Цѣлуеме Тебе всѣ!

 Олена»

Юрко мало не заплакал: «Ой, сестричко моя, золота сестричко. Як бы я полетѣл до тебе через темный Дѣл! Поговорил бы. Выпровожал бы на стацию. Та задарь. Не можу. Я вже на своих крылах», – подумал Юрко. Хотѣл сѣсти за стол та писати приготовкы, але не мае охоты до писаня. Бере якусь книгу, та и читати не може. Василь йде на студии, а он мусит лишати ся тут. Кобы завтра грѣло сонце. Вышол бы по науцѣ у Дѣл. Юрко дуже любил осеннѣ сонѣчны днѣ. Жовтое поле, червенѣючый лѣс, над ним синее небо, в воздусѣ бабино лѣто.

Такый студеный вѣтер тягне. Уже первы приморозкы бывают. В дяковни студено. Юрко кладе огня, але вѣтер мае доступ всюды. Дым так ѣст очи, же горше з огнем, як без него. Треба окна отворяти. Приходит Кукулник. Сей завше веселый. Юрко скаргуе ся на квартиру – Кукулник оповѣдае теперь «пришту» за цигана, якый взял на себе зомк тай пошол у село, хоть была зима. Люде дивовали ся, але он пояснил им, же в зомку теплѣйше, як в плащу, бо студѣнь зайде на едну дѣрку, а на другу выйде. А як зайде под плащ, та не може выйти. Зато и студено панам в плащах. И ктось замѣнял з циганом плащ за зомк. – «Може бы и вам, пан профессор, замѣняти квартиру з яковсь цигансков  колибов?» – смѣе ся Кукулник, указуючи своѣ здоровы бѣлы зубы. Юрко и гнѣвае ся и смѣе ся. «Бо и у вас, – продовжуе Кукулник, – вѣтер через едну дѣру зайде, а через двѣ, або и болше выходит. Нѣт, фиглѣ, што фиглѣ, айбо дяковню треба пореперовати, бо и старый Богатович не жыл у ней», – зачинае Кукулник сериозно говорити. «Не реперуйте вы нич, але найдѣт менѣ десь квартиру, та заплачу вам склянку пива», — просит Юрко Кукулника. Он нич не каже. Встае, выходит за дверѣ, плюе, вертае ся, утерае бавусы, видко, же хоче штось поважное ка­зати. «Пан профессор, вженѣт ся, тай готово! Што будете адтак бѣдовати? Тота панѣка все за вас звѣдае, коли йду за поштов . Як ся ожените, та дадут вас десь инде за управителя. Хоть, правда, же я бы рад, якбы сьте ся лишили у нас. Бо мы щи такого профессора не мали. Менѣ видит ся, же якбы прийшла якась помоч, та лѣпше бы вам жыло ся. Та вы и не годны только дѣтей учити. Старый Богатович могл. Айбо, знаете як он учил? Пришол до школы. – Кукулник зачал наподобневати старого дяка. – Дѣти, будеме спѣвати. Йване, ты не добрѣ спѣваш! Дѣти, тихо! По тому мало читали. Вызвѣдал щи якысь молитвы, а в десять годин: Во имя Отца и сына... Помолили ся тай домов. Часами пришол сердитый. Набил двое-трое дѣтей тай: Во имя Отца..., бо я мушу идти до Ужгороду. Дѣти пошли, а Богатович пушку на плечѣ тай у Дѣл. Та адтака вто была наука, прошу. Але так учити, як вы хочете тай учите, дуже тяжко. Треба бы вам якусь помоч – силу. Та пак ци прийде якась помоч? Што казали на инспекторатѣ?» – интересовал ся Кукулник.

«Пообѣцял пан инспектор, же первого прийде якыйсь коллега, бо сам признал, же я самый не годен учити сто дѣтей». «Но, та се вже айно, хоть лем и вам веселѣйше буде», – радуе ся и Кукулник.

                                                      ***

Уже третий день дуе страшезный вѣтрище. Дѣти в школѣ оповѣдали Юркови, же ктось мал повѣсити ся. Але никто не повѣсил ся. Прийшла до Юрка стара циганка Юла и пояснила, чому дуе такый вѣтер. Мелничка вмерла. А мелничка – босорканя. Зато и дуе такый вѣтер. Юрко любил поговорити зо старов  циганков. Она знала всѣ новости. Юла каждый тыждень приходила до Юрка, бо, як сама говорила, новый профессор, то божа дѣтина. Юла нынѣ росприказовала ся и росплакала ся. Оповѣдала за сына, якый здурѣл. Стало ся се так, же взимѣ никого не было в колибѣ. Мала Катия спала в колибѣ. Грань якось упала на солому, де спала Катия. Загорѣло ся на ней цуря. Дѣтина зачала плакати. Позбѣгали ся цигане. Скоро пришол и Мишко. Дѣтина все кликала отця. Але помочи вже не было. Так попекла ся, же скоро умерла. Мишко дуже жаловал за доньков. Так плакал, як святый Петро, ко­ли ся одрекл од Христа. Сперву лиш плакал. А пак му похыбило в розумѣ. Прохватовал ся в ночи. Бѣгл гасити огень. Повезли его до дурной школы. Але и там не могли з ним порадити. Там му щи пуще стало. Наконець, взяли его до болницѣ, а там му дали яд. Всяка нехарь йшла му из рота: жабы, бумбакы, глисты, мухы та всяка инша птиця. Юла плаче. Юркови жаль еѣ. Дае ей цѣлу коруну. Она дякуе. Выходит та говорит: «Та завтра вже ачей не буде дути, нынѣ вже третий день, як дуе. Кажут, же и маку насыпали ей в труну, бо она и дводушничков  была. Треба буде сокотити худобу...» та ще штось морконит стара Юла, але Юрко вже не чуе. Натягае плащ. Отворят окна. Гасит огень, бо боит ся, же и дяковня згорит, як циганска колиба. Чуе, же вже застудил ся.

В ночи мал горячку и страшнѣ сны. Снило ся му, же горит под ним постель. Хотѣл утѣкати, та не могл. Пробудил ся. Крестил ся. Хоть не дуже любил молити ся. А перед другыми, бывало, сам любил играти атеисту, а як не того, та дуже образованого чоловѣка, якый мае своѣ позираня на религию тай на Бога. Але сей ночи не мал сомнѣву. Вѣровал так, як го учила колись его проста мамка.

Рано Юрко был блѣдый. Наука не йшла так, як перед тым. Тѣшила его лем та нова сила, яка мала прий­ти от первого.

Жерело: Ruszin elbeszélők.  Ungvár. A Kárpátaljai Tudományos Társaság kiadása. 1943. 7–13.
Под псевдонимом О. Вѣщак твор появила также Литературна Недѣля, 1943, 194–196.