Класовый неприятель

08.09.2013 10:50

 По свѣжом дождику толока запахла. Приемный запах свѣжости шырил ся все ближе ку селу.

Ярминкова святочность правѣ розвязала свою найвекшу зайду. Гудакы под шатром уж играют сидячи, климают носами, гусляшови смык из рук выпадуе... Цукраре помалы пакуют свои непопроданы лакоткы, майстрове обертают возы, складуют на них свою роблю, из драбин парастскых возов квичат непопроданы пацята...

Вашар, видко, при концю. Кто купил – купил, але тоты найвеселшы под шатром, видав, ищи ся не думают росходити.

Я з Владом, школным товаришом з истой лавкы, сижу на мурику, недалеко од мажы, де важат статок. Хрупкаме остаткы вапняного цукру, што нам их добрый цукрарь выграбал за тото, же сьме му помагали поскладовати шатор. И позоруеме, як люде приходят, еднают ся, одходят назад з новым батогом, або, як и Владо, з руками у кешенях.

– Вшытко то капиталисты, – гварит мой пайташ на мурику и жве роспу­щуючый ся жовтый цукор.

– Чом капиталисты?

– Як чом? Видиш, они мают, а мы не маме. Думаш, же бы я не любил сидѣти под шатром при гудакох, як они? А не ту на мурику.

Значит, про Влада мы сьме права роботницька класа. Ачей, лем зато, же сидиме на мурику, а не под шатром при гудакох. Мы пролетаре, а тамты, што одходят домов з вашару з батогами, новыма кожухами, звѣрятками и качул­ками, они, по Владовом толкованю, з другого боку револуции.

Може быти, Владо и мае правду. Лем кебы то йшло по его теории, та вшыткы родиче – капиталисты. Они и вшытко мают, и вшытко им слободно робити. Ай кедь родичи капиталисты, их потомкы такы не мусят быти.

– То ся называт самоволя, – толкуе мой пайташ. – А ку тому, пайташ, не вшыткы сидят под шатром при гудакох. Лем позирай, колькы одходят з вашару з голыма руками.

Владова теория мня дакус зниячила. По его становиску, наш класовый неприятель ся находил под шатром. Тот найяснѣйшый и найопаснѣйшый, тот котрого нашы предкы не встигли зламати у войнѣ и револуции. И, оле, тоту задачу зохабили нам, менѣ и Владови, жебы сьме ся рѣшително бороли против тых опасных позостатков капитализма.

– Пойдьме под шатор, – предложил ем.

– Што, думаш, же з отвореным фронтом, так лем у едном скоку, звладаш вшыткых неприятелей?

– Пойдьме ! – налѣгам я. – Пойдьме, хочу их хоть лем видѣти.

– Е, мой братику! Правы позостаткы ся камуфловали, замасковали, их треба помалы, поступно розодкрывати, так, едного по другом. Розбити их первѣй межи собов, а пак их вшыткых легко розоружати.

Зышли мы з мурика, та гайда ку шатру. Владо най робит, як лем знат, але я хочу своима очима видѣти тоты хвостикы нашого неприятеля.

– Увидиш! – твердит Владо. – Зостали ся тоты найопаснѣйшы. Гевты дробны купили, што требало, и пошли домов накормити статок. До пополудня остали лем тоты правы и тверды.

Учитель нам недавно повѣдал, як ся наша оружна револуция удала правѣ дякуючи зосполеным рукам роботницькой класы. Але капиталистичны одно­шеня, як он гварил, охабили свои слѣды и теперь, у слободѣ, треба вести отворену борьбу против их опасных представителей.

Чом Владо выбрал ярминок на таку борьбу? Не было ми то ясне, але тот одпад, што гамуе розвитя нашой револуции до конечной побѣды, пере­свѣдчовал мня уперто Владо, правѣ выберат такы мѣста, жебы могл прийти до повного выраженя.

Владо вчера достал пятку з истории. Видко, же лекцию добрѣ освоил, бо ся му и сама фахова терминология добрѣ врѣзала до памяти. А теперька, оле, як он толкуе, мы примѣнюеме теорию до практикы.

Уж есьме близко при шатрѣ. Чути струны гудаков и голосне спѣваня. На вшыткы бокы розлѣтуют ся слова спѣванкы „Выходила на берег Катюша..." Коли сьме спознали первы такты той спѣванкы, звѣдаючо позрил ем на Влада. Але Владо ся не дал зачудовати:

– Камуфлаж! Правый-правучкый примѣр камуфлажа. Неприятель не выберат средства. Вѣроятно нас избачили, та перемѣнели плиту.

Може быти и так. Може быти, и тота „Катюша", котру под шатром спѣвали на повну гортанку, лем лукавый способ прикрываня опасной неприятельской дѣятелности.

– Не знаш ты, што вшытко неприятель не выдумат лем обы могл до конця довести свою цѣль! Лѣгай! – закомандовал Владо.

Лягнул ем. Такой ту, коло Влада.

– Дотягнеме ся плазом, жебы нас не спознали. Пак увидиш, што там вшытко е.

И так, плазаючы по свѣжой орошеной зеленой травѣ, обышли сьме шатор з другого боку, з гевтого, де был аж по землю закрытый. Дотягли сьме ся, нашли сьме на старой шатровой поньвѣ дѣры и закукуеме. На едну я, на другу Владо. Гудаци, наистѣ, уж играют сидячи. Змучили ся, видав, стояти на ногах, играти так, на ухо. Аж и тот з бургов сидит на лавочцѣ, з росчепареныма ногами, дакус правов руков переберат по струнах бургы, а пак си бере погар, котрый зась все найде аж по верх повный. Тоты за столом, такой при гудакох, ся старают, обы оркестер не зостал спраглый, обы ани еден погар на столѣ не стоял до полы одпитый. Такой го доповнюют. Оле, позната мелодия „Катюшы" не перестават.

– Видиш, – шепче ми Владо, – тоты за первым столом, там при гудакох, то тоты найопаснѣйшы.

Добрѣ ем роздерл очи. Позирам: мой отець и сосѣд Любо. Та чей нѣт? Перешол по мнѣ мороз. Цѣлый ем ся наѣжил. Як можут быти еден слуга и еден чоловѣк, котрый у партизанох заробил двѣ раны, неприятелями нашой револуции? Владо ту штоська помѣшал.

– Лем их добрѣ обзри! Тот, што теперь дал гудаком банкову, то тот найзажертѣйшый.

А тот найзажертѣйшый капиталиста был Любо, многорочный слуга по швабскых филиповскых салашох.

Штоська ся вднука у мнѣ зачало противити. Слуга дочекал ся слободы. Хоче даколи и он, так про свою душу, заспѣвати при гудакох, а, оле, што Владо твердит. Нѣт, штоська ту наистѣ не у шорѣ. Позрю на Влада, а он цѣлый роспаленый. Тварь му горит, очи ся му блищат. Такой бы под шатор шмарил бомбу, кебы ю мал при собѣ. Просто на первый стол при гудакох. Як му такому повѣсти, же за тым истым столом сидят мой отець и Любо. Як он то перетолкуе? Ци ани не говорити? Што робити? Кедь повѣм, значит по кровной линии и я тож такый истый неприятель револуции. Кедь, зась, промовчу и пойду одты, як пес, нигда собѣ самому не перебачу, же ем не зробил тото, што у той ситуации требало зробити: поступити честно.

– Вшытко то треба под стѣну. Перед дула, и – бах! То тоты, што нам у слободѣ загорчуют наш тяжко вывоеваный хлѣб.

– Циганиш! – вырвало ся ми цѣлком голосно деська зо самой глубины напруженых плюц.

Владо на мня позрил, як кебы собѣ не вѣрил, же то я таке дашто скричал. И коли гудаци, на росказ хлопов, зачали з нима въедно спѣвати:

„Романиjо, широкиех грана,
ти си пуна младих партизана", –

достал ем ищи вецей моци и щи вельо голоснѣйше скричал ем своему пайта­шо­ви:

– Циганиш, циганиш, циганиш! Якый ти то неприятель? То мой отець и Любо. Циганиш!

– Што? – не принадѣял ся Владо. – Твой отець? Значит так, братику?! И ты ся довго камуфловал, ци так?

Не было часу на толкованя. Такый розгоряченый, роспаленый, якый был, Владо нараз на мня скочил, як пантер, хватил мня за шию, и зачало ся пасованя за шатром. Прал, де кто досяг. Владо лем кричит „зраднику", а я „клеветнику". На повну гортанку. Дыхтиме и товчеме ся. За свою правду.

Был ем гордый, же ся борю за честь своего отця, партизана з двома ра­нами. Владо был зась пышный, же наконець и сам ударил зо вшытков силов власнов пястев по тым, што не на боку нашой револуции. Против неприятеля и его слуг, як бы то было прецизнѣйше повѣдено по его освоеной терминологии.

З носа кров и едному и другому чурит чурком. А за нами, под шатром, новый ритм:

„Друже Тито, маршале,
наша борба таква jе..."

З порозбиваныма носами, задыхчаны и вычерпаны до остатного при­шпорованого атома моци, сидиме уже з Владом на травѣ, на двох краях шатра, каждый на своем, и грозиме полуголосно з пястев еден другому:

– Зраднику! – кричит Владо.

– Клеветнику! – вертам му я.

Кричиме оба два глубоко пересвѣдчены, же сьме у своей борьбѣ твердо стали на боку прогресивной револуции, боронячи з властныма пястями добыт­кы, якы нам принесло довго чекане ослобоженя.

И кто знае, де бы был конець нашого порахунку, кебы ся нараз, одкапчуючи панталоны, за шатор не зъявил сам Любо.

– Што ты ту, Петре, робиш, га?!

Не мал ем слова толковати му. Та ани ми не было до толкованя. Усиловал ем ся до хусточкы што лѣпше выдути закровавеный нос.

– Бавиме ся, – тельо ем му встигнул повѣсти.

Але Владо, коли збачил, же мнѣ приходит помоч из шатра, скапал за углом, та коло мурика и аж за торговище.

– Яка ти лем кошуля и колѣна! Вшыток есь зеленый. Што повѣст отець, кедь тя увидит такого замурганого, га?

Ей, Любо, Любо! Ты ми ту грозиш з отцем, а я кров проллял за вас обох двох, докы сьте при гудакох сидѣли.

– Пойдь. Пойдь зо мнов, напиеш ся норончовкы – лапле мня Любо за руку и веде под шатор.

Але мнѣ ся за тот стол не йде. Выторгнул ем ся з Любовой рукы и од­да­лил ся од шатра, кричачи:

– Не хочу пити з неприятелем!

Любо, ци розумѣл, ци нѣт, лем махнул за мнов руков и вернул ся ку своему столу, продовжуючи спѣвати започату спѣванку. Я, зась, почувствовал велику полегкость, же ем такый цѣлый позелененый не пошол з ним сяднути ку столу, де сидѣл и мой отець. Кто знат, як бы-м походил, же ем, плазаючи по влажной травѣ, зазеленил цѣлы панталоны и кошулю. Матери то, ачей, легше ростолкую, а як, о том ищи мам часу до дому роздумовати.

Вертам ся коло истого мурика, де сьме з пайташом Владом класи­фиковали присутных людей на вашарѣ.

– Браво! Такого тя люблю! – клепнул мня ктоська по плечу споза угла вашарской уличкы. Позирам: Владо. Усмѣхненый, цѣлком миролюбно росположеный, дават ми руку:

– Одрутил есь сотрудництво, и всяка ти честь! – выгварят Владо з таков гордостев, якбы то правѣ он был мой наставник у цѣлой той неприемной ситуации.

Позрил ем му до оч и у том росположеню не натягл ем руку до него, обы-м ся з ним поручкал. Што му я мам толковати, же ем исте „сотрудництво" так револтовано одрутил лем про зазеленены новы шаты. Якый ми ту Любо неприятель?! Мусѣл ем му так повѣсти, обы-м ся мал причину од него выторгнути. Не порозумѣе то Владо.

И, пустил ем ся домов, з руками у кешенях. За моим хребтом ищи все гу­чит позната спѣванка спод шатра, а я одхожу з торговища, роздумуючи, кто мой класовый неприятель: ци тот, што зостал повеселити ся под шатром, ци тот, што у истой лавцѣ зо мнов сидит у класѣ? Розбитый нос у таком роздумованю найвецей помагат розрѣшити тото звѣданя.

Жерело:  Конєц швета, приповедки о дзецинстве, 1980. и 1989.