Гаси вгень нараз, бо пак не выгасиш

14.04.2013 10:46

Автор – Лев Толстой. Популарное повѣданя написано и опубликовано року 1885. Оригинална назва «Упустишь огонь – не потушишь», собр. соч. в 22 тт., т.10. Потолмачил Игорь Керча.

 

Тогды приступил ид нему Петро и повѣл: Господи, до колько раз маву одпустити брату мому, кой согрѣшит против мене? Ци до сѣм раз?

Исус му повѣдат: не кажу ти до сѣм раз, ай до сѣм раз сѣмдесять. Зато, бо царство небесное подобное едному царю, котрый  хотѣл повыплачовати слугы свои. Як ся зачало выплачованя, приведеный был ид нему еден, што му должил десять тысяч сороковцев. А што он не мал из чого вернути, росказал го царь продати, и жону му, и дѣти му, и вшытко, што мал, и так заплатити. Тогды упал слуга тот и молил го: царю, потерпи ми и вшытко ти выплачу. И змиловал ся царь, и пустил го, и довг му одпустил.

А тот слуга, як вышол, нашол едного товариша собѣ, котрый му сто пѣнязев должен был. И хопил го, и дусил го, говорячи: верни ми, што-сь должен. Тогды товариш тот упал у ногы му, молил го и казал: потерпи ми и вшытко ти верну. Айбо сесь не хотѣл и дал го заперти, докля долг не заплатит.

Пак сякое видячи, товарише му твердо ся розжалили тай, ид царю свому прийдучи, повѣли му вшытко, як было. Тогды царь го прикличе и каже му: паскудный слуго, одпустил ем ти вшыток твой долг, бо-сь ня напросил. Пак не яло было и тобѣ ипен так ся змиловати над товаришом своим, як я ся над тобов измиловал?

И царь, розгнѣваченый, говгерям го дал, докля му вшыток долг не верне.

Так и Отець мой небесный из вами вчинит, кедь каждый еден од сердця не одпустите брату свому прогрѣшеня его.

Мафтея, 18, 21–35.

 

Жыл у селѣ селянин Иван Щербаков. Добрѣ ся мал, сам был у тугости силы, не было од него лѣпшого роботника у селѣ, и три сынове му выросли: еден женатый, другый зарученый, а третый легѣник, из конями ходил и орати зачинал. Стара Йванова мудра жона была и газдовна, тай невѣста ся трафила блага и роботна. Лем бы собѣ жыти тай благовати. Только лем и было годоваников на обыстю, што старый хворый отець (семый год на печи лежал из дыхавицев).

Ушыткого доста мал Иван: три конѣ из жереблятем, корова из телятем, овець пятнадцятеро. Жоны хлопам обуть правили, шатя шыли и на полю робили, а хлопы на земли газдовали. Хлѣба доста было до нового. Из овсом контингент выплатили и на каждоденны потребы стачили. Лем было жыти тай жыти Ивану из дѣтми.

Айбо двор при дворови жыл из ним сосѣда Гаврило Хромый — Гордѣя Иванова сын. И вергла ся межи нима ворожня.

Покля старый Гордѣй жывый был, тай Иванов отець газдовал, жыли хлопы, ги добры сосѣды. Ци сито авадь дейжу требало жонам, ци хлопам верету жаливляну авадь колесо вымѣняти на час, заганявут из двора на двор и по сосѣдскы собѣ помагавут. Забѣгне телятко до гумна — одженут тай лем только повѣдят: анужек мерькуйте на него, бо мы щи снопы не спораили. А такое, обы дашто прятати у шопѣ, на гумнѣ, авадь ся замыкати перед сосѣдом, авадь правотити еден другого, на сякое и гадкы не было.

Так жыли при старых. А як перебрали газдовство молоды — иншак дѣло пошло.

А вшытко ся из ничого зачало.

Ивановой невѣстѣ курка скоро ся ймила яйця нести. Зачала молодиця на Великдень яйця зберати. И еден день так не было, обы не пошла за яйцем под колешню, на возовы шараглѣ. Лем, видав, напудила дѣтня курку, и перелетѣла она через плот ид сосѣдам и там ся знесла. Чуе молодиця курочку кодкодачити, и думат собѣ:

 "Теперька не маву час, мусай у хыжи ся запораити на святкы; пак даяк зайду возьму." Пошла навечур под колешню ид возовым шараглям — яичка не е. Зачала молодиця звѣдати свекру, шовгора, ци не взяли они. "Нѣт,"  кажут,  "не брали сьме." Айбо Тарасик, меншый шовгор, каже: "Кодкода ти на дворѣ у сосѣды ся знесла, там ю было чути и одтам прилетѣла." Позират молодиця на свою курочку, сидит тота такой ту при когутови на грядцѣ, очима замѣтуе, спала бы. Тадь зазвѣдала бы ся од ней, де ся знесла, айбо не одповѣст. И пошла молодиця ид сосѣдам. Стрѣчат ю стара.

"Што бы-сь, молодице, хотѣла?"

"Нич, бабко, курочка ми днеська ид вам перелѣтовала, ба ци не знесла дагде яичко?"

"И видѣти сьме не видѣли. У нас свои, хвала Богу, давно несут ся. Мы свои позазберали, а чужы нам не треба. Мы, дѣвко, чужыма дворами яйця не збераеме."

Вражена ся вчула молодиця, повѣла слово нетребалое, а сосѣдка щи двома ей одповѣла, и яли ся жоны вадити. Иванова жона воду несла, та и вна ся заплела. На тото выбѣгла Гаврилова газдыня а зачала сосѣдку каргати, спомянула, што было, ай тото, што не было, там приплела. И зачала ся ларма. Гойкавут раз-нараз ушыткы, по-по двѣ слова выговорити нараз ся змагавут. Ай слова тоты сама паскудь.

"Ты така, ты сяка, ты злодѣйко една, швондро, ты свекра старого голодом мориш, сяку щи свѣт не видѣл!"

"А ты, ковдошко, сито-сь ми продерла! А ношайкы на воду ци не нашы в тя — ану давай сюда ношайкы!"

Хопили ся за ношайкы, воду розолляли, кестемены з ся постѣгали, рвати ся яли. Надышол из поля Гаврило, застал за свою жону. Выскочил Иван из сыном, вергли ся у рояницю. Иван был хлоп читавый, розметал ушыткых. Гаврилови паздѣрь из бороды выдер. Збѣгли ся люде, ледвы розняли их.

Адтак ся тото зачало.

Запаковал Гаврило свой паздѣрь бороды у папѣрь и пошол на варошскый суд правотити ся.

"Не зато-м,"  каже,  "бороду собѣ кохал, обы ми пѣстриговатый Ванька из ней дер."

 А жона му перед сосѣдами косорит ся, же теперь Ивана засудят, на Сибирию одволочат. И зачала ся ворожня.    

Нагварял их из печи старый такой первый день, айбо не послухала моложава. Казал им:

"Глупоту робите, неборята, из глупоты ваду зачинаете. Тадь подумайте, вшыткое дѣло ся од яйця зачало. Забрали дѣтвачата яичко, най буде на Божое; што хосну из едного яйця. Бог каждому напрестачит. Но, повѣла ти паскудное слово, а ты го выправ, научи, як май яло повѣсти. Но, побили сьте ся — вшыткы сьме грѣшны. Стане ся и такое. Но, пойдѣт, одпустѣт еден другому, тай только вшыткого. А пойдете дале по злобѣ, лем вам горше буде."

Не послухали молоды старого, думали, же дѣдик не розумное дѣло говорит, ай лем по старенькы дудрат.

Не поддал ся Йван сосѣдѣ. "Я му,"  каже,  "бороду не дер, он сам собѣ выскуб, а сын му рукав ми одорвал и вшытку кошулю подер на менѣ. Алем туй е."

И пошол Иван собѣ правотити ся. Судили ся и у мирителнум судѣ, и у варошскум. А за тот час, што суд держал, истратил ся од Гаврилы из воза зворѣнь. Заскарговали Гавриловы жончовкы тым зворѣнем Иванового сына.

"Видѣли сьме,"  кажут,  "як он поночи попод оболок ид возу подходил, а кума генто приказовала, и до корчмы заходил, корчмарю из зворѣнем силовал ся."

Зась яли ся правотити. А дома такого дня не е, обы ся не стала вада, авадь и битка. И дѣтиска вадят ся, од старшины ся учат, и жоны на рѣцѣ ся изыйдут, та не только прайниками лупкавут, што языками скрекочут, а все лем на злость.

Раз лем кляпали хлопы еден на другого, а пак исправды, де што без газдовского ока было, такой яли цубрити. Ай жон и дѣтий собѣ на тото учили. И зачало им быти ведно фурт горше и горше. Правотили ся Иван Щербаков из Гаврилом Хромым и на сходах, и у вароши, и у мирителного, онь и судям вшыткым ужек на докуку были. Раз Гаврило Ивана под штроф приведе авадь до фурдигы, раз Иван Гаврила. А што вецей еден другому пакостили, то вецей злоба их брала. Псы ся вхоплят: чим вецей ся грызут, тым вецей бѣснѣвут. Пса иззаду ударят, а он думат, же ото го тот кусат, та щи пуще ярит ся. Так и сесѣ хлопы: пойдут ся правотити, достанут кару, еден авадь другый, покутов ци арештом, и из того вшыткого еден на другого сердце мае. "Но, лем чекай, я ти йсе верну!"

И так ся тягло дѣло им за шѣсть годов. Лем старый на печи все едно говорил. Зачне их, бывало, приганьблевати:

"Што вы, небожата, чините? Лиште вы вшыткы порахункы, за газдовство збайте, а на людий не розъѣдайте ся, так лѣпше буде. Чим вецей ся розъѣдаете, тым горше."

Не слухавут старого.

На семый год так ся стало, же зачала на свальбѣ Йванова невѣста Гаврила при людех ганьбити, скарговати, же имили го, як конѣ крал. Гаврило был напитый, не здержал ся, ударил жону и так потолк, же тыждень лежала, а жона тяжка была. Иван ся зрадовал, пошол из жадостев ид судовому выслѣднику. "Теперь,"  думат,  "изнебуду ся сосѣда, не мине го арешт, авадь Сибирия." Айбо зась не повело ся Йваново дѣло. Не прияв выслѣдник жадость. Жону дали на обзираня, а она як выздоровѣла ся, та и знаков не е. Пошол Иван ид мирителному, а тот перепровадил жадость у варошскый суд. Зачал Иван выхожовати у варошскум; писарю и началникови полвѣдра паленкы солодкой поносил и выходил, же засудили Гаврила на дереш. Прочитали Гаврилови на судѣ засуд.

Читат писарь: "Суд докончил покарати селянина Гаврила Гордѣева двадцятьма розгами перед варошскым урядом." Слухат Иван тот засуд и позират на Гаврила: ба што буде теперь чинити? Гаврило выслухал, збѣлѣл, ги мур, обернул ся и вышол на сѣни. Вышол за ним и Йван, ид коневи ладил, коли зачул, як Гаврило каже:

"Но, добрѣ,"  каже, "он ми хребет нагрѣе, запече ми, лем ануж, ци у него ся дашто не запалит, што щи май заболит!"

Лем што Йван учул тоты слова, такой вернул ся ид судем.

"Судѣ праведны! Он грозит ня подпалити! Чуйте, при свѣдках казал."

Закликали Гаврила.

"Нич ем не казал. Дерешуйте, кедь на тото ваша власть. Видав, менѣ едному за мою правду терпѣти, а ему мож ушытко."

Ищи штось хотѣл уповѣсти, айбо губы и лиця ся му затрясли. И вбернул ся ид стѣнѣ. Щи й судѣ ся наполошили, на Гаврила никавши. "Лем най,"  думавут,  "исправды даку галибу сосѣдови авадь собѣ не вчинит."

И зачал дѣдик судя говорити: "Слухайте лем сюды, добры люде: ануж подобрѣт ся вы лѣпше еден из другым. Ты, газдо Гаврило, чий добрѣ-сь учинил — тяжку жону ударил? Тадь добрѣ, же Бог помиловал, а иншак якый грѣх бы-сь был учинил. Ци яло сякое? Вызнай свою вину, перепроси го, а он ти одпустит. Мы сесь засуд перепишеме."

Учул сякое писарь и каже: "Не мож сяк, на основѣ артикула 117-го мирителное дорозуменя не было, ай был засуд суда, а засуд ся мае докончити."

Айбо судя не послухал писаря.

"Годѣ языком плескати,"  каже.  "Первый артикул, неборе чоловѣче, едно голосит: тямѣм за Бога, а Бог приказуе подобрити ся."

И зачал судя зась нагваряти хлопов, айбо не нагварил. Гаврило го и слухати не хотѣл.

"Менѣ,"  каже,  "за год буде пятьдесять, у мене сын женатый, одколи-м на свѣтѣ, не был ем битый, а теперь ня пѣстриговатый Ванька на дереш привел, а я щи му най ся припросюву! Но, нич то... Затямит мене и Ванька!"

Затрясся зась голос Гаврилови. Не годен был вецей говорити. Обернул ся и пошол вон.

Из вароша до вбыстя десять верст было, и поздно ся Йван привез дому. Уже жоны вышли череду стрѣчати. Выпряг коня, запораил ся и зашол до хыж. Удну не было никого. Дѣтиска щи ся з поля не вернули, а жоны череду стрѣчали. Зашол Иван, сѣл на лавицю и задумал ся. Пробрал у памяти, як Гаврилови засуд огласили, як побѣлѣл и ку стѣнѣ ся вбернул. Стискло му сердце. Представил собѣ, кебы вто его засудили дерешовати. И шкода му стало Гаврила. И чуе: закашлал ся дѣдо на печи, покрутил ся, спустил ногы и лѣзе долу.

Излѣз старый, переплянтал ся ид лавици и сѣл. Измучил ся, докля ид лавици дотяг, кашлал, кашлал, одгыркал ся, испер ся на стол и каже:

"Но та што, засудил есь?"

Иван каже: "Двадцять виргасов му присудили."

Помотал из головов старый. "Подло, Йване, чиниш."  каже.  "Ой, подло! Не ему, собѣ подло чиниш. Но, дерешувут го, легше ти буде, ци што?"

"Вецей не буде," — повѣдат Иван.

"Тадь што не буде? Чим он горше робит од тебе?"

"Як? Он ми што вчинил?" — збурил ся Йван. — "Жону ми на смерть бы был забил, тадь он и теперь спалити ня грозит. Та што, маву му поклоны бити за сякое?"

Вздыхнул старый и каже: "Ты, Йване, вшыток свѣт широкый походил, а я уже колько годов на печи лежу, та пак ты собѣ думаш, же ушытко видиш, а я нич не вижу. Нѣт, дѣтино, тобѣ нич не видко, тобѣ злоба очи закаправила. Видав, чужы грѣхы перед собов, а свои за плечима. Кажеш, он подло чинит. Аж был бы лем он подло чинил, бѣды бы не было. Хыбай зло межи людьми лем од едного ся мече? Зло помежи двома. Его подлоту видко ти, а свою нѣт. Кой бы лем он был недобрый, а ты добрый — зла бы не было. Тадь бороду ко му выдер? Ко взяв копицю, з котрой мал лем половку наспол? А по судах ко го тѣгал? А вшытко на него оберташ. Сам недобрѣ жыеш, од того и подло. Не так я, неборе, жыл и не тому вас учил.

Мы из старым, из отцем его, хыбай так жыли? Як жыли сьме? Як сосѣдам яло. Дойде му мука, прийде жончовка: "Уйку Фроле, мукы бы нам треба!" — "Иди, молодице, до коморы, насып собѣ, колько треба." — Не мае кого из коньми загнати. — "Йди-лем, Ваню, попровадь му конѣ." А кой у мене из дачим невыстача, иду ид нему. "Уйку Гордѣю, того а того бы ми треба." — "Берь собѣ, уйку Фроле!" Так межи нами ходило. И вам ся легко жыло. А теперь што? Генто еден вояк за Плевну приказовал. Тадь вы теперя горшу войну маете, ги тота Плевна была. Та мож сяк жыти? Тадь се грѣх великый! Ты хлоп, газда на обыстю. Од тебе ся зазвѣдат. На што-сь научил своих жон и дѣтий? Грызти ся.

Генто Тарасик, щи й тот смолош, тетку Арину лаяв послѣдныма словами, а мати му лем ся смѣяла. Ци яло сякое? Од тебе ся зазвѣдат. Подумай за душу свою. Сяк ото мае быти? Ты ми слово — я ти два, ты ми позауха — я ти два раз только.

Нѣт, дѣтино, Христос по земли ходил, не на сякое нас, глупаков, учил. Тобѣ слово, а ты нич не кажи — его самого совѣсть грызти буде. Адтак он нас, отець, учил. Тобѣ позауха даст, а ты другый бок настав: на, бий, кедь ем заслужил. А его совѣсть такой зопре. Он ся благый учинит и тебе послухат. Адтак он нам росказовал, а не выпинати ся. Што-сь тихо? Чей неправду говорю?"

Иван мовчит — слухат.

Закашлал ся старый, ледвы одгыркал ся, зась имил говорити: "Думаш, Христос на подлое вчил? Тадь ушытко дѣля нас, на добро. Тадь ты за свой земный жывот подумай: лѣпше, авадь горше ся маеш, одколи сеся Плевна межи вами ся вергла? Ану порахуй лем, што всячено-сь покельтовал на суды, што-сь выдал на путь, на кост? Сынове в тя алем якы орлы повыростали, лем бы ти жыти и жыти, тай фурт лѣпше, а твой благобыт долу пошол. А чом? Тадь зато. За гордость твою. Тобѣ бы з дѣтисками на поле йти, и самому сѣяти, а тебе фрас ид судеви жене, авадь ид даякому выдригрошови. Не поореш навчас, не посѣеш навчас, пак она, земля-мати, и не родит. Пак овес теперь чом ти не вродил? Коли-сь сѣял? Онь як из вароша-сь ся вернул.

А што-сь высудил? Бѣду собѣ. Ей, дѣтино, ты за свое думай, звивай ся из дѣтисками на полю и на обыстю, а кедь тя вразил дако, та одпусти му по божому, та и газдовство ти пойде легше и душа ти у спокои буде все."

Нич не каже Йван.

"Ци знаеш што, Ваню! Послухай ня, старого. Йди, запряжи сивака, йди просто на канцеларню, закрый там ушыткы дѣла, а рано йди д-Гаврилови, одпустѣт собѣ, як Бог казал, поклич го ид собѣ, чий свято завтра (исе было под Рождество Богородицѣ), поклади самовар, поллитер возьми, тай сконцюй из ушыткыма грѣхами, обы и навперед их не было, и жонам и дѣтям закажи вадити ся."

Вздыхнул и Йван, роздумуе. "Правду каже старый," — и влѣвило му ся сердце. Лем не знае, як бы сесе дѣло вчинити, як ся помирити теперь.

И зачал зась старый, так гибы вганул: "Иди, Ваню, не одкладуй. Гаси огень нараз, бо розгорит ся — не збируеш."

Хотѣл ищи штось повѣсти старый, айбо не встиг: жоны зашли до хыж, заскрекотали, гикой сорокы. Уже и д-ним догдеедна новина дошла: и як Гаврила засудили на дереш, и як он запалити грозил.

Вшытко ся дознали и свого приплели, уже й з Гавриловыма жонами на толоцѣ повадити ся встигли. Ймили ся приказовати, як им невѣста Гаврилова грозила выслѣдником. Же, гибы, выслѣдник судовый на Гаврилов бок придае ся. Он теперь ушытко дѣло оберне, а вчитель, гибы, уже другу жадость ид самому цареви на Йвана написал и там ушытко выписал: и за зворѣнь, и за загороду — и половка обыстя теперь им одыйде. Послухал Иван их бесѣду, и зась му сердце закочанѣло, и перешло го мирити ся из Гаврилом.

На обыстю фурт газдови дѣла доста. Не ставал Иван из жонами у бесѣду, ай устал и вышол з хыж, пошол на гумно и до шопы. Закы ся там запораил и на двор ся вернул — алем и сонце лягло, дѣтиска з поля ся привезли: они там двае на зиму орали, ярину сѣяти. Стрѣл их Иван, за роботу вызвѣдал, помог запораити ся, одклал хаму порвану, же поладит. Хотѣл был щи тычкы под шопу спораити, айбо уже ся докус затемнѣло.

Лишил Иван тычкы на завтра, верг щи худобѣ корму, ростворил ворота, выпустил на улицю Тарасика из коньми йти на ноч и зась запер ворота, заклал подворотницю.

"Теперь повечеряву, тай спати,"  подумал Иван, забрал порвану хаму и пошол до хыж. И гет забыл у сем часѣ за Гаврила и за вто, што отець говорил. Лем ся ймил за каричку, зайде у сѣни, чуе: споза плота сосѣда лае комусь захрипнутым голосом.

"Фраса му!"  гойкат Гаврило.  "Нич лем забити го!" Такой вышуркнула Иванови давна злоба на сосѣду. Стояв собѣ, наслуховал, докля Гарило лал. Затих Гаврило, пошол и Йван до хыж. Зашол удну, у хыжи ся свѣтит, молодиця у кутику сидит за вертялками, стара вечерю рихтуе, старшый сын волоку звиват на бочкоры, другый за столом из книжков сидит, Тарасик на ноч идти ся ладит.

Добрѣ вшытко, весело у хыжи, кебы не тот веред — сосѣда недобрый. Зашол Иван розмерженый, издрулил мачку из лавицѣ и жон выпсовал, же шафель не на мѣстѣ.

Ненавистливо ся Йванови вчинило, сѣл собѣ, нахмуравил ся и ймил ся хаму полажовати, а з головы му не йдут Гавриловы слова, як на судѣ ся грозил и як теперь загойкал захрипнутым голосом за когось: "Нич лем забити го!"

Напаровала стара Тарасикови вечеряти; наѣл ся он, узял на ся гунча, подпасал ся; вхопил дараб хлѣба и гайда на улицю ид конем. Старшый брат ладил был го выпроводити, айбо Йван сам устал и вышол на ганок. На дворѣ уже  докус измерькло, мрачно ся вчинило, затягло и вѣтер ся здвиг. Изышол Иван из ганку, высадил сынка на коня, приполошил за ним жереблятко и постоял, поникал, послухал, як понес ся Тарасик долу селом, як ся здал из иншыма дѣтисками, и як они вшыткы затратили ся из слуху. Постоял, постоял Иван при воротах, а не йдут му з думкы Гавриловы слова: "Ануж, обы у тебе ся щи май не запалило."

"И себе,"  думат Иван,  "не посануе. Сухота стоит, а щи й вѣтер. Прийде од загуменок, шуркне огнем, и не е го; спалит, паскуда, и винный не буде. Алем кебы го прилапити, то бы достал!"

И так сеся думка Йванови у голову сѣла, же не пошол назад на ганок, ай просто на улицю, и за ворота, и за рог.

"Ануж, обыйду газдовство. Ко знае." И пошол Иван тихым ступом уздовж воротами. Лем за рог зашол, поздовж плотом поникал, ци не повидѣло му ся, же на антом конци штось ся кынуло, гибы выкукнуло и зась ся скрыло за рог! Стал Иван и затих — наслухуе, выникуе: вшытко тихо, лем вѣтер листѣчко на вербовом прутю терембушит и соломов шустеленит. Попервѣ ся темно было, гибы за очи поймал, а пак ся очи у потемку розникали, и видит Иван вшыток закут, и рало, и подстрѣшок. Постоял, попозирал.

"Не е никого. Видав, привидѣло ся,"  подумал собѣ Йван,  "айбо зато обыйду." И пошол крадком напоздовж колешнѣ. Ступат Иван тихонько у бочкорах, онь сам свои ступляи не чуе. Дойде до рога — ни: у том закутѣ, де рало, штось блискло и зась ся скрыло! Стал Иван, онь му сердце ковтло. Лем што стал, на том же мѣстѣ ймило ся май свѣтучо, и явно видѣти: сидит приклячкы плечима ид нему чоловѣк у шапцѣ и жмыт соломы роспалюе. Йваново сердце клепачом задуркало.

Вшыток напнял ся и верг ся широкым ступом. Ногы под собов не чуе. "Но,"  в головѣ му,  "теперь тя маву, прилаплю на горячом!"

Щи й два гоны плота не перешол Иван, як раз-нараз блискачым свѣтлом ся засвѣтило, айбо вже не на том мѣстѣ и не малым огником, ай поломѣнем солома ся ймила у подстрѣшку, и на стрѣху ся мече, и Гаврило стоит, и добрѣ го видко!

Ги ястреб на полючку верг ся Йван на Хромого.

"Искручу,"  думат,  "не втѣкне теперь." Лем, видав, учул Хромый крокы, обзирнул ся, и де лем тота фришность ся нашла: ги заяць зашкынтал уздовж колешнѣ.

"Не втѣкнеш!"  загойкал Иван и верг ся на него. Лем го ял хапати за галѣрь, Гаврило ся выкормацал му спод рук. Имил го Йван за полу. Пола ся урвала, а Йван упал.

Подхопил ся Йван.

"Ґевалт! Имайте!" и зась побѣг.

Покля уставал, Гаврило уже при своем обыстю был, айбо и там го Йван добѣг. Лем што хотѣл го влапити, як изнаглѣ штось захоломшило го у голову, гибы камѣнем у тѣмня лупнуло. Исе Гаврило двиг дубовый кол при обыстю и, коли Йван подбѣг, на вшытку силу вдарил го у голову.

Очмелѣл Иван, звѣзды увидѣл, пак му в очох потемнѣло, и зателемпало из ним. Коли стямил ся, Гаврила не было. Видко ся было, ги вдень; а од боку его обыстя гибы огняник фурчал, так гучало и тросконѣло штось. Иван обернул ся и ввидѣл, як задня шопа му цѣла бовчала, а бочный чурь имил ся, и огень, и дым, и зазберкы соломы з дымом несло на хыжу.

"Пак што йсе, люде!" згойкал Иван, здвиг руками и плескнув ся у стегна. "Тадь доста ми было лем вырвати из подстрѣшка и затоптати! Пак што йсе, люде!"  повторил он.

Загойкати хотѣл — дух му забрало, голоса не было. Бѣгти хотѣл — ногы му не служили, една за едну ся путали. Помалы рушил — замотало из ним, зась дух займило. Постоял, передыхнул, зась пошол. Покля обышол шопу и дошол до пожара, чурь уже бовчал ушыток, имил ся уже и на хыжи рог и ворота, и з хыжи шуркало огнем, и зайти у двор было нѣяк. Народу ся избѣгло множество, айбо помочи уже не было. Сосѣды выношовали свое и выганяли вон з обысть свой статок. За Йвановым имило ся и Гаврилово обыстя, здвиг ся вѣтер, перевергло через улицю. Выгорѣло полсела.

У Йвановых лем вынесли старого и сами повыскаковали у чом были, а вшытко иншое обстало. Окрем конев, што пошли на ноч, вшытка худобина згорѣла, кури погорѣли на грядках, возы, рала, бороны, женскы лады, зерно у сусѣках — вшытко погорѣло.

У Гавриловых скот выгнали вон и по-подашто повыношовали. Горѣло довго, цѣлу ноч. Иван стояв коло свого обыстя, никал и фурт лем повѣдал:

"Пак што йсе, люде! Лем было выдерти и затоптати!"

Айбо, коли урвала ся повала у хыжи, задѣл ся у самый пек, выхопил обгорѣту геренду и ял ю тягти вон з огня. Жоны увидѣли и ймили ся го кликати назад, айбо он вытяг геренду и брал ся за другов, на што поплянтал ся и впал на огень. Тогды хлопець му натяг ся за ним и вытяг го вон. Попалил собѣ Йван бороду и волося, пропалил шатя, поранил руку, а нич не чуствовал.

"Исе он од огня зашалѣл," — казали люде. Пожар помалы гас, а Йван щи все стоял и повтарял:

"Люде, пак што йсе! Лем было выхватити!" Над рано за Йваном староста хлопця свого загнал.

"Уйку Йване, отець ти умерат, казал тя кликати одпрощати ся."

Забыл Иван за отця и не збаг, што му говорят. "Якый,"  каже,  "отець? Кого кликати?"

"Тебе казал кликати — одпрощати ся, он у нашуй хыжи умерат. Пойдьме, уйку Йване," правит старостов сын и за руку го тягне. Иван пошол за старостовым сыном.

На старого, коли го выношовали, горящов соломов вергло и попалило го. Однесли го ид старостови на подалный салаш. Тот салаш не погорѣл.

Коли Йван пришол ид отцеви, у хыжи была лем стара старостова и дѣтиска на печи. Позостала челядь была на пожарѣ. Старый лежал на лавици из свѣчков у руцѣ и пониковал на дверѣ. Аж видѣл сына увыйти, закывал собов. Стара подышла ид нему и повѣла, же сын му туй е. Казал прикликати го ближе. Иван приблизил ся, и тогды старый зачал говорити.

"Што, Ваньку,"  вповѣл,  "казал ем ти. Ко село спалил?"

"Он, няню,"  повѣл Иван, "он, и прилапил ем го. На моих очох огень под стрѣху задѣл. Было ми лем выхватити жмыт соломы из огнем и затоптати, и нич бы ся было не стало."

"Иване,"  вповѣл старый.  "Моя смерть уже пришла, а твоя прийде. Чий грѣх?" Иван выпулил ся на отця и мовчал, нич не был годен выречи.

"Перед Богом кажи: чий грѣх? Што-м ти казал?"

Онь теперь Иван пробаторил ся и вшытко збаг. И зафучал носом и повѣл:

"Мой, няню!"  и впал на колѣна перед отцем, заревал и повѣл:  "Одпусти ми, няню, винен ем перед тобов и перед Богом."

Старый посувал руками, переял свѣчку у лѣву руку, и натяг праву ид чолови, перекрестити ся хотѣл, лем не збировал и стал.

"Слава тобѣ, Господи! Слава тобѣ, Господи!"  вповѣл и зась обернул очи поникати на сына.

"Ваньку, Ваньку!"

"Што, няню?"

"Но та што теперь робити?"

Иван щи все плакал.

"Не знаву, няню,"  повѣл. "Не знаву, як и жыти будеме, няню."

Старый зажмурил очи, помляцкал губами, гибы силу зберал, пак зась отворил очи и вповѣл:

"Пережыете. Из Божов помочов пережыете." Затих старый мало, пак зашкѣрил ся и каже:

"Ануж, Ваньку, обы-сь не прозрадил, ко запалил. Прикрый чужый грѣх, Бог ти два одпустит." Имил старый свѣчку в обѣ рукы, исклал их под сердцем, Вздыхнул, простер ся и вмер...

 

Иван не выказал Гаврила, и нико ся не дознал, чом был пожар. И перешло Йванови сердце на Гаврила, и не знал ся начудовати Гаврило Йванови, же Иван никому го не прозрадил. Попервѣ боял ся го Гаврило, а пак привык. Перестали ся хлопы вадити, перестала и фамилия. Докля хыжы ставили, жыли обѣ родины в едном обыстю, а як ся выбудовало село и обыстя ся роспростерли нашироко, Иван из Гаврилом обстали зась сосѣдами, в едном гнѣздѣ.

И жыли Иван из Гаврилом по сосѣдскы, гикой стары знали жыти. И тямит Иван Щербаков наказаня старого и Божое приказаня, же гасити огень у зачатку треба.

И кедь му дако подлое вчинит, не тото ся змагат, обы му ся вымстил, ай змагат ся, як бы дѣло поладил. А кедь му дако паскудное слово повѣст, не змагат ся обы му щи май паскудно одповѣл, ай як бы го научил, обы не говорил так паскудно. Так и жон и дѣтню свою учит. И выладил ся Иван Щербаков и зачал ся мати лѣпше, ги дотогды.