Черкоткы мусят быти!

05.10.2013 19:01

28. септембра 2013 у Сримскых Карловцях сяточно одзначили 90. рочницю выпечатаня в тутешной монастырской печатни «Граматики бачваньско-рускей бешеди» др. Габра Костельника, котра пак послужила про урядну кодификацию языка югославскых Руснаков. Мы ся прилучаеме ку ославеню той подѣи публикациов красной Костельниковой повѣдкы з року 1930.

— Панотче, мусят быти черкоткы!

— Тадь говорил ем вам, же лем их найдѣт, та их купиме — з благым усмѣхом одповѣдат панотець.

— Уж я то их сам куплю, лем их вы найдѣт! Не можу их забыти, панотче!

Таку мал бесѣду Дюра Предняк, керестурскый переселеник, зо своим панотцем фурт, што лем ся стрѣчали. Два рокы уже воевал: мусят быти черкоткы тай мусят!

Не зганули бы сьте: якы то черкоткы? Нашто? Черкоткы, што на кадилници, на ланцках од кадилници; такы малы черкоточкы, што бреньчат, кой панотець кадит.

Кебы был панотець так барз хотѣл тоты черкоточкы, як бачи Дюра, та вера божа, уж бы давно  висѣли на ка­дил­­ници. Нашли бы их были, як ся гварит, хоть спод земли. Але панотець не мог их так барз хотѣти, бо не мал таку исту душу, як бачи Дюра Предняк. Панотець был Горват з Далмации, а бачи Дюра Руснак з Керестура. Правда, панотець был добрый чоловѣк, як благый день, красно ся научил по рускы и любил своих вѣрников Руснаков, як кебы был роженый Руснак. Але на новой парохии, котру од зачатку ушоревал, мал он всякы журы, великы, главны, а черкоткы на кадилници то про него было такое барз малое и непотребное, же о том не вартат ани думати. Зато ся панотець и усмѣховал, кой го Дюра Предняк молил и просил, же мусят быти черкоткы.

Гей, але иншакое ся рушало у души бачика Дюри Предняка. Ему барз хыбили черкоткы на кадилници. Так му хыбили, як цѣлый Керестур. И видѣло ся му, же дотля буде их нова церков порожна  и нѣма, докля у ней не зачеркотают черкоткы на кадилници, як у керестурской церкви... У тых черкотках, у тых мацѣцкых черкоточках на кадилници вшытка керестурска тайна. Душа керестурской церкви...

А бачи Предняк  хотѣл мати Керестур у чужинѣ — у далеком шокацком*) селѣ над Савов, де ся приселил. Кедь не Керестур (бо не мож), та хоть лем его образ, хоть лем его голос, его душу.

----------

*) Шокаци – народность, числяча коло 10 тысяч людей, римокатолицкой вѣры, горватской бесѣды, жыют в Горватской, Мадярской и Сербской краинѣ.

 

***

Кто бы порозумѣл душу переселника?  Лем тот, што е и сам переселник.

Не од днеська з Керестура и Коцура, з тых двох нашых матиць, переселюют ся худобнѣйшы люде за Дунай, до Сриму, а у новшы часы и до Славонии*) за «богатшым хлѣбом». Пришол час, кой собѣ Дюра Предняк надумал, же ся переселит. Выраховал собѣ, же так буде лѣпше.  Свои  пять голдов земли и хыжу у Керестурѣ  продаст, а у Славонии купит собѣ ачей и 25 голдов земли и хыжу.

У Керестурѣ он лем худобный, а дѣти ростут. А у Славонии годен быти нараз газда. А кедь ищи Бог поможе, та собѣ пригаздуе...

Нераз ся радил з жонов, и наконець рѣшил, же нѣт што одтяговати. Пошол до Славонии до шокацкого села П.,**) де ищи не было ани едного Руснака, полюбило му ся. Пошол другый раз, дал завдаток за землю и хыжу. Пришол дому, попродал землю и хыжу, та пришол день, кой ся требало выселити.

Не опишу вам вшыткы рушаня его души, бо то не возможно. Кажда година, кажда минута одтеперь дашто новое, смутное и горкое выносила в его души наверх, як тота вода, што непрестанно тече зо жерела. А то не мож обминути ани выраховати у жывотѣ, а де же ищи и описати, змалевати. Та лем вам змалюю поедны образкы з переселничого жывота бачика Дюры Предняка.

Кой мал послѣдный раз переступити порог своей — уже не своей, выпорожненой хыжы, крадком ся перекрестил, поцѣловал мур, зажмурил очи, жебы го слызы не залляли. Не яло то хлопови плакати! На дворѣ стояла родина и сосѣдове, што их пришли выпровадити. Так вызират всякое одпроважаня — ци до далекого свѣта, ци до гроба. Жона му Ганя плакала, як на погребу, очи ей од слыз напухли и почервенѣли. Дѣти уже сидѣли на кочу, ѣли медовникы з пяцу, што им родина надавала и перли ся, же де котрое буде сидѣти.

А коли бачи Дюра выгнал коч зо своего — уже не своего двора, так му было у сердцю, якбы вшыткых вез на теметов: и себе, и жону, и дѣти. Нечекано напала го думка: Назад! Назад ся вернути! Захвѣяла ся душа, як тополя, коли ю вѣтор ламле. Але што хлоп, то хлоп. На сподку у сердцю, як твердый камѣнь, стало му штоська, што му гуторило: Мѣркуй, што робиш! Ту вшытко проданое, а там купленое! Ту уж не маш нич, а там поле, хыжа, жывот, будучность… Затял конѣ, и… «з Богом!»

А кой ся перевозил через Дунай на чайцѣ, так ся му видѣло, же уж умер, же му остала лем душа, та го перевозят на другый свѣт, на другый свѣт!… «Ци то наистѣ правда, же там, у П., мам купленое поле и хыжу?» — Были такы минуты, коли сам собѣ не вѣрил. Видѣло ся му же то лем якыйсь сон, якась выдумана история.

А пак зась хлопска натура вышла у его збуреной души наверх, та мѣрковал на што требало и давал вшыткому раду.

Привез ся щастливо до своего нового обыстя у широм свѣтѣ, та зачал газдовати. Робил, орал, сѣял, годовал конѣ, коровы, як обычайно параст. Але лем кебы сьте му закукли до души!

Знате, же кажда пересажена зеленина попервѣ така, як зовяла. Але то зеленина жые лем через едно лѣто, а чоловѣк через рокы и рокы, та вера, и его приростаня ку чужой земли тримле за рокы. Найскорше звык бачи Предняк ку своему обыстю. Ушорил го, як сам хотѣл, и гумно, и хлѣв, и кутець, и хыжу. У хыжи тоты исты плахты на постелях, тоты исты порткы на столах (у передной и задной хыжи), тоты исты образы на стѣнѣ, што были и у Керестурѣ. Та туй ся чуствовал бачи Предняк як дома, як у Керестурѣ.

Гей, але як вышол на дорогу позрити «на село», та вера, такой утѣкал днука до двора. Не мал духа, жебы довже зостал на дорозѣ. А у Керестурѣ, Боже, за годину позирал, зложил рукы на грудях, та лем позирал «на село», та му ся не змерзило. Одпочивал.

Якбы найкрасшу новинку читал. Хоть и нич не увидѣл, хоть никто коло него не перешол и не поздравкал му «дай Боже», та и так му час скоро и мило сходил, як ластовцѣ, коли лѣтат по воздуху.

— Но, знаш, Ганьо — озвал ся бачи Предняк ку жонѣ, кой з дорогы утек до обыстя — так есьме не годны жыти! То не жывот, кедь чоловѣк у чужом свѣтѣ, як у темници! Мусиме вецей Руснаков ту звербовати. Хоть лем обы нас было двѣ-три хыжы, уже бы нам было легше.

Одтеперь бачи Предняк и жона му Ганя мали нову журу и новы порады: як из шокацкого села створити собѣ родный Керестур. Кедь не правый Керестур, та хоть лем его образ, его голос, его душу.

----------

*) Славония — область межи рѣками Сава, Драва и Дунай, лем кус менша од Подкарпатя.

**) Може то быти село Пишкоревци, числом обыватели коло 2000, де и днесь жиют Русины и Шокаци.

***

О рок ся приселили до П. трое Руснакы. Як их звербовал бачи Дюра Предняк? Писал родинѣ у Керестурѣ: на новом обиталищу му добрѣ, вшыткого е подостатком, лем му Руснакы хыблят.

Земля у П. добра, хоть и не така, як у Бачцѣ, але туня. Вельо тунша, як по тых сримских селах, де Руснакы. Та кто бы з Керестура хотѣл, най понаглят переселити ся до П., докы ся Руснакы не зачнут баржей селити до того села, бо де Руснакы вержут ся, там ся нараз цѣна земли двигне.

А пак ищи  и нагварял  людей из П.,  най дают огласити у Керестурѣ при церкви, же у П., е тельо и тельо зем­ли на продаж з хыжами — по туней цѣнѣ.

3a три рокы было уже 15 рускых хыж у П.;  за пять роков — 30 хыж; а за 10 роков — 70 рускых хыж. Што дале, то легше было Руснакам селити ся до П., хоть земля была все дорожа. Вѣдь уже ся приселевали ку своим людям.

Але Дюра Предняк перебыл вшытко од зачатку — од руской первоты у шокацком селѣ.

Нигда бы был собѣ не вѣрил, же му своя церков аж так барз буде хыбити. У шокацкой церковли, кой до ней пришол, хыбило му тото исте, што у шокацком селѣ, «свои». З церквами то якось так, як з людми. И то чоловѣк и то чоловѣк. Але кедь ти чоловѣк родак, та е ти  сердцю близшый: у нем ся озыват ку тобѣ твое властное дѣтство, твой перейденый жывот, твоя мати и твой отець — твой род... та ся чуствуеш, як выгонок на своем конари. Так то и зо своев церковлев.

Шокацка церков не брала бачика Предняка за сердце — тай. Видѣло ся му — най Бог перебачит, же и церков нѣма, и его душа нѣма, а Бог далеко, барз далеко, та не чуствуеш, як ся Св. Дух дотыкат сердця.

А у Керестурской церкви, хоть уже был чоловѣк, все у нем ожывала дѣтинска душа, та вела святы бесѣды з ангелами, из Христом, з Богом. И было му якось так мило, так свято, як здоровому конарчикови, кедь на своем дереве цвѣте. Не скрывайме того од себе, але признайме смѣло: е время, коли ся нам видит, же душа у нас цвѣте. А нигде так, як у церковли, бо ту душа не лем же цвѣте, але и пахне.

Бывало у Керестурѣ, як пришла недѣля або свято, та ся бачикови Преднякови видѣло, же тоты святы дни якысь то не земны, але небесны. А у П. вызирали му, як даякый святый, айбо подраный, поторганый образ.

А ищи кедь пришло наше свято, а у Шокацов роботный день, о, тогды бачи Предняк не мог собѣ найти мѣста на свѣтѣ. — Теперь у Керестурѣ звонят до утрени. Теперь малу Службу держат. Теперь звонят первый раз до великой Службы. Теперь идут люде до Службы... Такое межи собов гуторили бачи Предняк и жона му Ганя все, коли было наше свято.

— Йой, знате, газдо, — нераз нарѣкала Ганя перед своим мужом — волѣла бы-м у Керестурѣ з надници*) жыти, як ту зо своих ланов. **) Вшак то добрѣ рече евангелия, же не жые чоловѣк лем хлѣбом. А ту не чуеме божого слова!

— Чит-лем, чит! — утишал ю муж — вшытко то перейде. Приселят ся ку нам вецеро Руснакы, та будеме мати своего панотця и церков и звоны — як у Керестурѣ.

И обое тогды обертали ся од себе, бо им слызы вышли на очи.

Лем их дѣтям  не было баны за своев церковлев и за цѣлым Керестуром.

Прихопили горватску бесѣду так чисто, як рожены Шокаци, бавили ся из шокацкыма дѣтми,  як зо  «своима». Вѣдь тоты дѣти як насѣня: де зыйде, там и росте; а росте, де го шмариш. Але ипен то болѣло и засмучовало Предняковых, отця и матерь: «Нашы дѣти, кедь так остане, не будут нашы! Забудут Керестур и свою вѣру, и язык.»

Бачи Предняк ани сам  не  стямил, як пришло до того, же он зачал з молитвеника «служити Службу». Сперву лем читал собѣ, пак зачал дакотры пѣсни спѣвати, а наконець  — по даяком часѣ — закликал вшыткы дѣти до хыжы, та им наказовал: «Теперь у Керестурѣ Служба ся кончит, а вы бѣгаете по дорозѣ. Так не яло. Забудете за святое слово.»

Та пак из нима спѣвал «Господи помилуй», «Святый Боже», вшытко шором, як у Службѣ мат быти.  Он  был и  панотець и дяк въедно. У Галичинѣ говорят  «навчить  біда ворожити»,***) а Предняка бѣда научила быти панотцем и дяком. По роках, як ся уже вецей Руснакы приселили до П., прозвали го дакотры «панотець» на фиглю.

Коли их было 10 фамилий, послали двох ку владыкови просити панотця, обы ид ним приходил хоть лем даколько раз у роцѣ. Радили ся и радили, и так владыкови наказали повѣсти:

— Без панотця сьме, як овце без пастыря. Лем ся блукаеме свѣтом.  Нашы свята такы,  як  погреб  в  обыстю. Свято то — айбо смутное. Не подвигуе душу, але ку земли прибиват. А найгорше, же нашы дѣти ростут, як дикы. Ани своего панотця не видят, ани за нашу церков не знают, святого слова не чуют. Горко то позрити газдови на зерно, кедь му на полю пропадат, але и не повѣсти, колько горше позирати родителям, як им дѣти пропадают... Несвячену паску ѣме и зо слызами ю заливаме.

И наистѣ поперву приходил панотець ку Руснакам до П., даколько раз у роцѣ. Пак все частѣйше. А як их было 70 фамилий, приселил ся и рускый панотець ку ним.

За пять роков из великов своев усиловностев и з помочев Керестура и Коцура Руснакы у П., поставили церков и парохию. У парохии помалы призберали вшытко, што было потребное. Вѣдь было кому старати ся о вшытко, бо мали своего панотця.

----------

*) Надниця – денна платня наятому роботнику.

**) Лан (ланець) – стара мѣра земли, 36 соток.  

***) У Подкарпатю говорят «научит бѣда попити».

***

Нѣт щастлившого у селѣ П., од Дюры Предняка!

Рускый панотець! Руска парохия! Руска церков! Рускы звоны звонят! — подумайте собѣ — у шокацком селѣ!

Якое то великое дѣло про народ — так, як и про чоловѣка, кедь ся може похвалити: То мое село! То моя хыжа! То мое поле! То мой панотець! Бачи Предняк, кой руски звоны звонили, та голову горѣ двигал од задовольства. Чуствовал ся правым чоловѣком, як у Керестурѣ.

— Но, жоно, уже и мы ту, як у Керестурѣ — так ся бачи Предняк похвалил жонѣ, коли им владыка церков посвятил. — И владыкове уже ку нам приходят, а не лем панотцеве!

Задоволеный был бачи Предняк, уже думал, же му нич не хыбит и же ани не годно хыбити. Айбо не вѣруй сам собѣ, чоловѣче, нигда, бо де не думаш, там ти выросте жура.

Приходил керестурскый одпуст у маю, коли у Керестурѣ найкрасше акацы цвѣтут, на Миколая.*) Пошол бачи Предняк до Керестура на одпуст. Жонѣ и сосѣдам говорил, же иде ради родины, обы их навщивил. Так обычайно гуторят нашы переселникы, коли идут на одпуст до Керестура або до Коцура. Але у собѣ бачи Предняк думал, же ищи боржѣй зато, обы ся у Керестурѣ похвалил за  нову руску церков у П.

— Уже сьме не сироты! — тото барз хотѣл повѣсти вшыткой родинѣ и вшыткым знакомым на старой отцюзнинѣ, вшыткому Керестурови.

----------

*) Керестурска церков, поставена  року 1784, посвящена переносу мощей св. Николая.

 

***

Керестурскый одпуст! Кто не Руснак из нашых Руснаков, котрым Керестур «центер свѣта», як Рим вшыткым католикам, тот собѣ и подумати не годен: што то и якое то — керестурскый одпуст. Хоть бы му и повѣли, же то церковное и народное и фамилийное свято въедно, та ищи бы не порозумѣл до конця, докы бы сам не видѣл и докы бы не мал тото сердце, што мы маеме. Видѣл ем у свѣтѣ вельо векшы свята церковны, або народны. Але векшое фамилийное свято нигда ем не видѣл, и думам, же то не мож вецей нигде видѣти у свѣтѣ, лем у Керестурѣ.

Памятам, як днеська, же док ем был хлопець (мы тогды на Буджаку*) бывали), та сьме — пайташе — день перед одпустом од полудне до вечера пересидѣли на «капитанской уличцѣ»: так сьме ся припозировали на Коцурцов, што ишли до Керестура на одпуст. Кочи а кочи, як коли идут на вашар. Ачей было их сто, а даколи, кедь была красна хвиля, ачей и двасто. Але што то, коли кочи идут на вашар! Якась мѣшанина народов, думают лем о пѣнязях, за кочами привязаны конѣ, гачата, туй женут овци, там коровы, там свинѣ. А на одпуст до Керестура идут гостѣ — еден народ, една родина и една душа. Тай думают, як ся з родинов привѣтают, як Богу у церкви за вшытко подякуют. А то вшытко ся одбиват на их тварях, ищи и на том, як на кочах сидят. Най Бог перебачит, але так ся ми видѣло, док ем был дѣтвак, же тоты гостѣ просто з кочом до церкви зайдут, же идут на якусь то «святу свадьбу», котру славят въедно земля и небо.

Видите, такое то керестурскый одпуст! Оживат у душах дѣтство, припоминат ся старость; россѣны дѣти едной матери зась ся нашли въедно, тай ся история жывота единцев и вшыткого народа нашла въедно, як у Бога вѣчность, котра зберат у себе тото, што было, што е, и тото, што буде.

Гей, вера, красны тоты коцурскы конѣ и кочи! А на одпуст ся бере тото, што найкрасшое в обыстю, — и конѣ, и кочи, и хамы, и думы у душах.

Кед кочишы легинѣ, та правда же, ся любят оббѣговати. А кедь зайдут до швунгу, та порох такый, же гостѣ на кочу вызирают, як тоты, што при машинѣ половы одберают. Так их памятам.

То лем з Коцура гостѣ — хоть их найвецей, бо Коцур найблизшый. Але де же ищи гостѣ з Дюрдева, з Вербасу, з Петровцев, з Миклошевцев, зо Шиду, з Бачинцев?… Як кой в недѣлю по полуденку идут невѣсты кy матери, котра з дѣтвачком на руках, котра ищи без дѣтвака, а дакотра з едным дѣтваком на руках, а з другым, што дробкат коло ней, тримаючи ся матери за сукню, так Руснакы идут на одпуст до Керестура — кy матери. Цѣлый Керестур тот день — една свадьба. Свадьба у каждом обыстю. Але, гварил ем, же «свята свадьба». Всягды е радость, што ся ту и там перемѣнит на слызы, всягды припрошованя и перепросины. Цѣлое село такое, як тот день при церкви; играют, и бренькают, и возят ся, и спѣвают, и лармуют, и пиют, и ѣдят, што им наймилшое, и молят ся, божое слово слухают. Як кой вода врѣе у горщку або у шерпени од огня, так тот день врѣе душа цѣлого села од одпуста.

Та ци сьте теперь годны похопити, што то керестурскый одпуст?

Айбо то сут и такы одселникы з Керестура, котры не хотят — не можут прийти на одпуст до своей отцюзнины.

– Не мам духа! Кой ищи здалека попозирам на керестурску турню, та думам, же дораз загыну, же ся земля подо мнов зарве  — тоты так гуторят. А знайте, же им треба вѣровати, бо не вшыткы люде еднакы. Вѣдь ани погары зо скла не еднакы: едны вытримуют горячу воду, а другы пукают, кедь до них лиеме горячу воду. Та, видите, сут такы натуры, котры до смерти не годны переболѣти, же ся мусѣли выселити з Керестура.

----------

*) Буджак шор (Бучак шор) – една з найстаршых улиць Руского Керестура.

***

Бачи Дюра Предняк як старшый чоловѣк пришол на одпуст до всеночного. Вчас рано. По обычаю краснѣ поздравкал вшыткым доокола себе у церкви: тым, што го видѣли, коли пришол, поклонил ся головов кусчичко и потихоньку им поздравкал „дай Боже»; а тоты, што сперед него стояли, доткнул за шором з палцем, они ку нему кус обертали свои головы, та и им тоже потихоньку поздравкал „дай Боже».

Вышол панотець, кадити. А знате, же на зачатку всеночного кадит ся по вшыткой церкви. Сперву бачи Предняк не стямил, же одкаль то и як то, лем чул, же зо запахом кадила въедно ся по церкви шырит якыйсь дробный голос — не еден, але вецей нараз. Так ся якось то нашому бачикови видѣло, якбы невидимы ангелы бренькают, здалека, з неба идут, та бренькают, и давают знати, же ся теперь двери неба отваряют, же земля и небо, люде и ангелы, въедно будут служити Богу. И хоть наш бачи позирал на иконостас, як вызират, чул кажду хвильку, де панотець кадит: теперь е у бабинци, теперь ся вертат... И як тот дробный голос, так и сердце нашому бачикови трепетало, дзеленькало и бреньчало.

— А, то черкоткы на кадилници! — наглѣ одкрыл бачи Предняк тайну — собѣ на смуток. — Toтo мы ищи не маме у нашой церкви!

И чудовал ся, же му то скорѣй не пришло на розум. Але поправдѣ — ани нигда перед тым тоты черкоточкы не припали му так кy сердцю, як теперь. Така наша натура, же кедь все ѣш бѣлый пшеничный хлѣб, та ти так не пахне, як тому, кто го нигда ани на очи не видѣл. Але кедь будеш мусѣти через рок —  два ѣсти чорный хлѣб, як болото, а пак достанеш бѣлый пшеничный хлѣб, та тогды стямиш, же он так пахне, як цвѣтучое грозно.

Не мог наш бачи одорвати думы и сердце од черкоток на кадилници. У цѣлом богослужению то му было теперь главное. Дали му як старшому честному гостеви тримати свѣчку. На литии дал му панотець посвячену проскурку, як обычай, а он при том поцѣловал панотцеви руку. Але его сердце было далеко од вшыткого, лем чекал як панотець буде зась кадити на утрени перед евангелиев, жебы чул черкоткы на кадилници. И зась му сердце дзеленькало и бреньчало въедно з тыма черкотками. Так и на Службѣ, так и на вечерни.

— Мусиме и мы мати черкоткы на кадилници! — З тым ся вернул бачи Предняк з керестурского одпуста дому.

А видѣло ся му, же то такой буде. Чом бы нѣт? Вѣдь то не буде векшый выдаток. Купити такы малы черко­точкы, попривязовати их з друтиком на ланцкы од кадилници, та готово. Хоть за свой пѣнязь их купит, але мусят быти! И такой пошол бачи Предняк ку панотцеви та му гварит:

— Но, панотче, ищи нам до церкви штоськаль хыбит — такое, што е у Керестурѣ.

— А што такое? — зачудовано позрил на него панотець.

— Вшак черкоткы на кадилници!

Панотець ся россмѣял, бо думал, же бачи Дюра фиглюе. А як му бачи потолковал, же он наистѣ думат, панотець двигнул плечами:

— Тадь, про мене можут быти, але я не знам, де бы то их мож купити? И не знам, ци то бы про тоты черко­точкы не требало нову кадилницю куповати? Кадилницю маме, а вера, як знате, наша церков ищи мат довг, та ци нам вартат на хотьшто пѣнязи выдавати?

На тоты панотцевы слова наш бачи Предняк ся настрашил. Кедь панотець не знат, де такы церковны черкоточкы продавают, та тогды уже з тыма черкотками не буде легка робота. Вышол наш бачи з парохии, а у души мучила го якась така думка, же по тоты черкоточкы треба буде пойти аж деська до Ерусалиму... аж там, де Керестурци за его памяти найдале ходили про вѣру и церков...

***

Но, и было журы з тыма черкотками у цѣлой руской части села П.! Бачи Дюра Предняк толковал своей жонѣ и вшыткым людям, же без черкоток на кадилници их церков порожна и нѣма. Така, як слово Г о с п о д ь або Б о г о р о д и ц я, кедь сут у церковных книжках покуртаны, а над нима не стоит титла. Тогды сут нецѣлы, неясны. А кедь над нима стоит титла, тотa мала титла, та знаш, як их треба прочитати. Святый запах кадила мусит провадити святое бреньканя черкоток на кадилници. Бо кебы так не былo, та вера бы у Керестурѣ не были черкоткы на кадилници.

Збурил бачи Предняк цѣлое село про тоты черкоткы. Коли в недѣлю пополудне люде сѣдали при дорозѣ, хлопы и жоны, та заходила бесѣда о черкотках. Выходило им такое, же черкоткы на кадилу не видѣли ани у шокацкой, ани у сербской церковли. Та пак то мусит быти правдиво рускый обычай. А кедь так, та черкоткы мусят быти. Вшыткы на тото приставали. И выбрали депутацию ку панотцеви, же мусят быти черкоткы на кадилници.

Панотець обѣцял, же буде то, буде; а собѣ думал, же при даякой нагодѣ уж лем мусит дойти даяк до тых черкоток. Але така нагода не приходила, бо кедь ся дашто наистѣ хоче, та нагоду треба гледати. И так ся одтяговало.

А бачи Предняк терпѣл. Коли был у церкви, та од остатного Керестурского одпусту все му хыбили черкоткы на кадилници. Тото, што про него стало ся «главным». По мѣсяцю, по двох уже видѣл он, же то он лем сам тот, што наистѣ старат ся о черкоткы. Вшыткы хотѣли, але ся не старали. Тадь то и у насѣню лем барз мала часточка, котра цѣлое насѣня рушат и оживлят. Але што може параст при таком дачом? Он мусит свои роботы робити, а не знат, куды ся крянути за тым, што не припадат ку его роботѣ. Та так нашому бачикови переходил час, а черкоток нѣт и нѣт.

Был он у близком варошику Д., позирал, што выставено за витринами у бовтах. Нашол у едной витринѣ выставены черкоткы, але такы великы, што на конѣ. Вошол днука до бовта, просил ся, же ци не мают маленькы черкоточкы.

— Нѣт малых. А нач вам? — звѣдовал ся бовташ. Бачи Дюра вышол з бовта поганьбеный. Не смѣл ся признати, же нач му такы малы черкоточкы. Был он осторожный чоловѣк та собѣ думал:

— Повѣм му, та ся буде смѣяти з Руснаков, же до церкви такое берут, як што ся на конѣ бере?! Он не з Керестура, жебы мог знати, же то може быти святое и же прошто святое... Нѣт, не прозражу!

Иншаку дорогу собѣ выбрал наш бачи Предняк. Зась приходил керестурскый одпуст. На тот завод выберала ся до Керестура бачикова жона Ганя. А бачи Дюра ачей сто раз клепал ей до головы:

— Ганьо, як пойдеш до Керестура, та ся опрось панотця, же де то ся купуют такы черкоточкы, што на кадилницю? Лем не забудь.

Пошла андя Ганя и вернула ся з керестурского одпуста — из ничим.

— Тадь знате вы, газдо, же ем не могла! Ганьбила ем ся. У панотця повно гостей, а я, жона, буду ся тот день там тискати за черкоткы ся просити?! Но, низач!— На рок вы пойдете, та ся опросите сами! Але не барз вѣрую, же и вы поробите, бо то ся здалека видит, же то легко, а кедь зблизка, та якось то так, же нѣт а нѣт... Вѣдь и я не забыла, лем ми не достало духу у тот день пойти до панотця про черкоткы.

— Но уж я то пороблю, не твоя то жура — одтял бачи Предняк своей жонѣ нагнѣвано.

Пришол третый керестурскый одпуст од того одпуста, коли бачи Предняк зачал думати о черкотках. З гото­вым планом пошол наш бачи на тот одпуст. По утрени пришол ку церковникови, та ся краснѣ вшытко вызвѣдовал. А церковник был уже довгы рокы церковник, та вшытко знал и вшытко нашому бачикови погуторил:

— У Варадинѣ, у такого и такого…  Тота кадилниця тогды куплена, а тота тогды… Тота тельо коштовала, а тота тельо... Черкоткы мож и окреме купити… Позирайте, вѣдь они на друтиках...

— Но, ту сут! — сам ку собѣ прогварил бачи Предняк, як из церковли вышол, радостный, як кебы велику лутрию выиграл.

— Але як то ми нараз тогды не пришло на розум вызвѣдати ся церковника, уже бы сьме давно были мали черкоткы!

По одпустѣ тот день бачи Предняк не пошкодовал собѣ выдаткы та вмѣсто простов дорогов на Филипов—Боголево пошол по желѣзници до Варадина, а з Варадина довкола через Срим домов. Тай, правда же, у Варадинѣ купил черкоткы на кадилницю.

На самы Русаля на всеночное панотець у П. первый раз кадил з кадилницев из черкоточками. Тихо у цер­ковли, як у лѣсѣ, лем черкоточкы на кадилници дзеленькают и бреньчат… Ангелы двери неба отваряют, брень­кают, давают знати, же ся зачинат святое богослужение...

По цѣлой церковли од очи ку очом блискло, як кой на небѣ блискне; просили ся очи едны другых: одкаль то тота мила новина, керестурска дѣдузнина у церковли? А нашому бачию Предняку од радости аж росло сердце. Котры очи ся стрѣтили з его очами, тоты нараз зрозумѣли, же то бачи Предняк выгледал и купил тоты черкоточкы. Аж теперь у руской церковли у шокацком селѣ П. была правдива и повна керестурска душа, ей тайна и ей голос.

***

Читаме о давных, ищи поганскых Греках, же они, коли ся одселевали зо своей отцюзнины далеко до свѣта, до южной Талиянщины, та брали зо собов горсть-двѣ земли своих отци, на котрой ся родили. Чоловѣческа душа все така иста. Але думам, же нашым переселникам черкоткы на кадилници вецей гуторят о их дѣдузнинѣ, як давным переселникам Грекам гуторила тота горсть земли, што ю принесли зо собов зо своей отцюзнины.

У Львовѣ 10. IV. 1930.

Жерело: Руски календар за южнославяньских Русинох
на прости рок 1931, котри ма 365 днї. Видатель и властитель:
  Руске просвитне народне дружтво. Руски Керестур. 23–35.