Бортнянскы девятьсилы*

28.06.2013 23:04

Дость поздно довѣдал ем ся з «Нашого слова», же умерл Теодор Кузяк з Бортного. Чоловѣк не просѣковый, знатый в лемковском свѣтѣ з острого пера, гумору, критичной оцѣнкы и пензля примитивиста.

Бортнянскы девятьсилы

Коли по 10­-х роках достали сьме до рук свое печатне слово («Наше слово», а в нем найдорожшу для нас «Лемковску сторонку»), Лемкы масово зачали его пренумеровати. То вдякы такым людям, як с.п. Т. Кузяк, будили сьме ся зо спаня, голоснѣйше бесѣдовали по своему, з костелов вертали до своей церкви. Так направду, «ЛС» творили просты люде, але добрѣ знали по свому читати и писати. Нашу интеллигенцию, котра остала при своем народѣ, мож было пораховати на палцях двох рук. Як часом дакотрый, веце ученый, записал цѣлу нашу сторону, не любили сьме. Але дописы покойного уж Т. Кузяка любил каждый Лемко и не лем за его гумор и найкрасшый диалект середной Лемковины.

Умерл Теодор Кузяк з Бортного, бо вшыткы сьме смертелны од початку свѣта. Але не умерл Нестор Чепѣга.** Не пошол ани до неба, ани до пекла, лем был и буде межи нами, покля наша россѣяна по свѣтѣ остатна родина не забуде свое Я, свою родну бесѣду и молитву.

З Фецьом (так казал ся звати) особнѣ стрѣнул ем ся лем штыри разы в жытю. Первый раз в Тшмелеви. Приѣхал з Жешова до братов в Зимной Водѣ и, при нагодѣ, на моторку приѣхал до мене. Были жнива, не мал ем часу, выпили сьме по келишку и розошли ся. Другый раз стыкнули сьме ся в Новом Санчи на выставѣ «Лемкове» в жидовской синагозѣ. Третий раз – в его родном селѣ на Лемковской ватрѣ. И зась не мал для мене часу – был старостом того нового лемковского свята. Четвертый раз видѣли ся мы на святѣ „Од Русаль до Яна” в Зиндрановой. Зась недоставало часу, был правов руков Гоча – газды Музея нашой културы и памяти.

Фецьо был чоловѣк высокый, моцной кости, твердый, як камѣнь, и не позво­лил никому наплювати в свою кашу. Не боял ся, видѣло ся, самого чорта, подобно як его дѣдо Ваньо, котрый вилами гнал нечисту силу зо свого обыстя, аж покля не упал до гною.

В Новом Санчи видѣли сьме вшыткы на стѣнѣ жидовской старой святыни рѣзбу роспятого Исуса на хрестѣ без головы (нияк не мож поминути и забыти). Довѣдали сьме ся, же зробили тото для жарты „ruskiemu bogowi” гуральскы пас­тухы овець. Кто по войнѣ впумповал таку ненависть до вшыткого, што руске, тым колись добрым и побожным сосѣдам, кто дал им до рукы незнате пред войнов знарядя, жебы нищили вшытко, што на своей дорозѣ найдут – тото „porusińskie”? В обесчестеной рѣзбѣ видѣл Фецьо давного нашого майстра, котрый в короткы зимовы дни рѣзбил в липовом деревѣ тото, што уж давно подшептовало му сердце. Закончену рѣзбу терпячого Исуса заносит в недѣлю до церкви посвятити, жебы набрала святой силы. Аж в тот час прибивал ей до тугой придорожной липы, далеко за селом. Довгыма роками люде проходят там и назад, и каждый просит або дякуе хотьбы лем за добре здоровя терпячому Богу. В обѣ свѣтовы войны воякы розмаитых националностей просили Бога, жебы заховал их молоде жытя, жебы вернули домов. В тот час Фецьо малюе розбойника Савку з топором в руцѣ – жебы глядал правду? Нѣт – помсту. Бо правду не нашли, ани не найдут наймогучы армии свѣта. Ей не е, ани не буде, покля воскреслый Бог другый раз не прийде на землю.

У вольный од роботы час Фецьо играт туристу и лазит по нашых спусто­шеных селах, и зась малюе, што видит. Завчасу рано “góralski baca” отверат церковны дверѣ, выпущат “góralskie ovce”, жебы пасли ся на нашых руинах досыта. Потом дозират югасов, котры продукуют превареный, а не барз аж так добрый “oscypek”. З того образка чути крик: “Góralu, czy ci nie wstyd?!” Ци чул славный польскый композитор болячый голос малого Лемка? Але як чул, то ся в гробѣ превернул.

Жил ем довгы рокы в Америцѣ и часом писали сьме до себе. Котрогось року мали сьме ту зиму столѣтя. Написал ем о том до Феця:

«Упал барз велькый, по чеперы снѣг (Фецкове: по гузицю), мороз вдень нич не пущат з 20 градусов, а вночи преходит годнѣ понад 30. Морозный вѣтер гучит в коминѣ, свище на дротах и деревах, експрессом жене на юг, на Флоридѣ и иншых южных Стейтах нищит цитрусовы плантации и аж тогды топит ся в Мексиканском заливѣ. Аж три недѣлѣ не был ем в церкви, нияк не мож выйти на двор».

Мыслил ем, же, як приятель, ня пожалуе. Де там, не был бы бортнянскым вырколаком. Одписуе:

«Добрѣ вам так. Знайте, же богата Америка, то не вшытко, то така сама чужина, як кажда инша, лем же барже выхвалена».

И дале:

«Америка для быка – робит свѣжый емигрант, як сомар. Довгы рокы робил в закуреной шапѣ (заклад ковальскый), або в гамерни (механично-направчы варштаты), лем про то, жебы на старость мати свой кутик в сутеренах дакотрого старого емигранта. Зась Канада – для дзяда (жебрака). З бѣдного газды, але газды, робит пастуха, котрый нич веце не видит, лем безмежну периферию, поростлу картавов вербов и телячы хвосты, котрыма мусит ся дѣлити з медведем и индиянином, котрый доднесь ненавидит бѣлого про то, же вынищал бизонов и паношит ся на его земли. По даколькох днях найде свою страчену корову: розметаны кости, чорне палениско, при котром индияне гуляли свои традицийны танцѣ. Як взимѣ недостане им сухых дров – заберут твои спод стѣны. А попробуй дашто им речи, та з торбов хлѣба будеш утѣкати до найближой цивилизации. Не будеш уж пастухом, лем жебраком. Будеш жебрати на хлѣб, занѣ достанеш яку-таку роботу. А жена пише: «Присылай доллары – преци вшыткы не прогуляш, памятай, же в старом краю маш жену и дѣти» (з листов и оповѣдань нашых емигрантов «за вельку млаку», 20-ты рокы минулого столѣтя).»

Тым листом Фецьо допекл ми до жывого, постановил ем веце до него не писати. Минул рок и Роздвяны свята. В великодный час достал ем од Феця святочну картку ручной роботы, котра не мала нич сполного з тым найвекшим святом. На тлѣ синих гор смѣяли ся до сонця девятьсилы, а на самом долѣ грубым тушом написане: „Семан, ци ти не жаль?”. Такый то уж был наш Велькый Лемко з Бортного. Для мене – добрый приятель, для нашого народу – горячый Сын, як Лемковска ватра, для наших ворогов – зимный, морозный, як йорданска ноч. Умерл чоловѣк, знатый не лем в културном жытю Лемков в Польщи, але и далеко за ей межами.

Умерл Теодор Кузяк.

Вѣчна ему память.

Семан Мадзелян

Поясненя

*Девятьсил – то дость рѣдке высокогорске зѣля, ни то бодак, ни то кактус. В насонѣчненых мѣстах стелит ся на земли (без стебла) зеленым колячым вѣнцем, а в нем 9 бѣло-золотых цвѣтов. Цвѣне при конци лѣта. Нашы предкы тото зѣля святили в церкви на Успѣня Пресвятой Богородицѣ, аж в тот час мало оно тоту лѣчебну и чародѣйну силу. Як над горами указала ся барз чорна хмара, вкладали до мисочкы з пеца 9 червеных угликов, а на них давали 1 листок и 1 цвѣток девятьсила, раховали од 9 до едного. Вѣрили, же град замѣнит ся на звычайный потрѣбный дождь. Як захворѣл дакто в хыжи, так само лѣчили го, лем, же доливали кус свяченой воды и раховали од 1 до 9. Найчастѣйше помагало, а як нѣт, та гварили: «Така Божа воля».

**Литературный псевдоним Теодора Кузяка.

Жерело: Ватра 2011/72, 10–11